Язык — не программа: от Хомского и Сепира—Уорфа до больших языковых моделей |
||
|
МЕНЮ Главная страница ТЕМЫ Новости ИИ Голосовой помощник Разработка ИИГородские сумасшедшие ИИ в медицине ИИ проекты Искусственные нейросети Искусственный интеллект Слежка за людьми Угроза ИИ Атаки на ИИ Внедрение ИИИИ теория Компьютерные науки Машинное обуч. (Ошибки) Машинное обучение Машинный перевод Нейронные сети начинающим Психология ИИ Реализация ИИ Реализация нейросетей Создание беспилотных авто Трезво про ИИ Философия ИИ Big data Работа разума и сознаниеМодель мозгаРобототехника, БПЛАТрансгуманизмОбработка текстаТеория эволюцииДополненная реальностьЖелезоКиберугрозыНаучный мирИТ индустрияРазработка ПОТеория информацииМатематикаЦифровая экономика
Генетические алгоритмы Капсульные нейросети Основы нейронных сетей Промпты. Генеративные запросы Распознавание лиц Распознавание образов Распознавание речи Творчество ИИ Техническое зрение Чат-боты Авторизация |
2026-10-24 12:32 В XXI столетии каждый чувствует себя знатоком литературного стиля: читать и писать умеют все (спасибо декрету «О ликвидации безграмотности в РСФСР» 1919 года!). Это непреложный факт, и придётся с ним смириться. Вместе с ChatGPT обнажилась и другая сторона проблемы: стоит чему-то «заговорить» (то есть сымитировать речь с помощью алгоритмов), как мы тут же начинаем галлюцинировать, будто по ту сторону экрана кто-то есть (даже если мы — Ричард Докинз). В запущенных случаях люди готовы с пеной у рта доказывать, что наше сознание — это и есть наш язык, а значит, буквально код, то есть такие же нейросети, и это даже не метафора, а полное тождество. Сама возможность так формулировать вопрос для всезнающих технарей появилась только потому, что в течение XX века наука (заметим, гуманитарная) пережила несколько революций и выдвинула ряд радикальных теорий о том, что такое язык, откуда он берётся и как развивается. Давайте разберём четыре самые любопытные из них, а затем попробуем понять, на каком этапе изучения языка мы находимся сегодня. Мы думаем на языке или пользуемся им, чтобы думать? Уже в момент релиза в 2022 году большая языковая модель могла написать связный текст о философии, растолковать принцип работы компилятора и сочинить стилизацию под научную статью. Выглядело это, конечно, довольно коряво (а для искушённого читателя выглядит так до сих пор). Вскоре подобные системы научились генерировать программный код, пересказывать книги, имитировать беседу с историческими личностями… и вполне убедительно рассуждать о вещах, которых никогда не существовало (то есть уходить в языковые галлюцинации, не опирающиеся ни на какое означаемое, кроме самой структуры означающего. Ноам Хомский должен был бы ликовать, но он не ликовал). Многим, как ни странно, это показалось доказательством того, что человеческий интеллект наконец удалось разложить на вычислительные операции, а значит, можно отмечать победу над проблемой сознания (и заодно праздновать создание Искусственного Интеллекта — ведь если всё так просто, он уже существует! Правда, даже почти-триллионеры Альтман и Брокман, скрипя зубами, с этим не соглашаются). Однако сама постановка вопроса в таком виде ошибочна, и чтобы исправить эту ошибку, нужно от инженерных восторгов вернуться к гуманитарным истокам. Корректнее спросить так: что именно мы моделируем, когда моделируем язык? «Что за бред?» — возмутятся хабровчане, в чьих головах, по их убеждению, работает самый настоящий биологический чатджпт. Язык — это система символов, правил и преобразований: алфавит, синтаксис, семантика, грамматика, протоколы взаимодействия. Можно придумать формальный язык, описать его грамматику, написать парсер и компилятор, проверить корректность программы. Естественный язык тоже вполне поддаётся формализации: есть грамматики, словари, корпуса, статистические модели и алгоритмы, извлекающие структуру из гигантских массивов текста. Словом, всё ясно! Всё это замечательно, но не вполне точно. Человеческий язык — не код и не программное обеспечение: у него нет единого автора и даже коллектива авторов, нет утверждённого стандарта и нет момента, когда некая комиссия собралась и постановила, как правильно строить предложения. Язык изменяется, дробится на диалекты, заимствует слова, переживает грамматические перестройки и хранит следы давно исчезнувших укладов жизни. Дети осваивают речь без формального обучения (но не вовсе без общения с людьми — это принципиально), взрослые регулярно понимают фразы, которых никогда раньше не слышали, и даже совершенно бессмысленные, а одно и то же высказывание в разных обстоятельствах может значить противоположное (примеры из русской нецензурной лексики подберите сами). Любопытно, что первый формальный эксперимент на тему того, врождён язык или приобретён, по свидетельству Геродота, поставили ещё в Древнем Египте (История, II:2): Язык — это не только формальная система (именно в этом аспекте работает ChatGPT, создавая у пользователя за счёт когнитивной инерции иллюзию живого собеседника). Он ещё и биологическая способность, и исторический процесс (а не застывший итог в виде собрания словарей), и общественная практика, привязанная к конкретным условиям употребления. Беда начинается тогда, когда один из этих аспектов (как, не устану повторять, в случае с ChatGPT) выдают за исчерпывающее объяснение всех остальных. История науки о языке — это, простите за штамп, цепочка вопросов. Серьёзных вопросов. Можно ли вывести структуру языка из структуры мышления (или наоборот)? Существуют ли универсальные грамматические правила, общие для всех людей, несмотря на разнообразие устройства языков? Является ли способность говорить чем-то вроде врождённого инстинкта? Можно ли определить значение слова через правила его употребления? Если машина научилась производить текст, который человек принимает за осмысленную речь, значит ли это, что мы приблизились к пониманию самого языка? Начнём с начала, а точнее — с поисков начала: сначала мы воспринимаем мир, а затем описываем его словами — или язык участвует в том, каким этот мир нам представляется? Представим человека, владеющего двумя языками. На одном, чтобы рассказать, что он видел птицу, достаточно так и сказать. На другом, чтобы выразиться естественно и точно (с точки зрения парадигмы данного языка — подобно тому как англофонам ваша речь покажется странной без артиклей a и the или без развёрнутых форм глагола to be), придётся уточнить, какого она была цвета, где находилась или в каком направлении летела. Само событие от этого не меняется. Но в первом случае говорящий вправе оставить часть сведений неопределённой, а во втором привычная грамматическая конструкция вынуждает его эти сведения обозначить. Что происходит при такой разнице в языковом подходе? Меняется ли только речь — или вместе с ней смещается внимание к происходящему, из мира вычленяются одни элементы, а общая картина складывается иначе? Иными словами, действительно ли картины мира у разных людей отличаются настолько (и по тому же принципу), насколько отличаются их языки? Это один из центральных вопросов гипотезы лингвистической относительности, которую обычно связывают с именами Эдварда Сепира и Бенджамина Ли Уорфа (и называют гипотезой Сепира — Уорфа, хотя учёные никогда не работали вместе). В неком стереотипном виде эта гипотеза по умолчанию принимается массовым сознанием за истину. Например, носителей самых необычных и экзотических языков — китайцев, японцев или индейцев — принято воспринимать как людей с иначе устроенным сознанием, что якобы проявляется в их сильно отличающейся по виду и смыслу культуре (и с этим, на первый взгляд, трудно поспорить). В популярном пересказе гипотезу Сепира — Уорфа (давайте, сделав все оговорки, всё же будем так называть её для краткости) нередко сводят к эффектной формуле: язык определяет мышление, а значит, носители разных языков буквально живут в разных мирах. Это жёсткая версия лингвистической относительности (будь она верна, перевод между языками был бы куда более суровой задачей). В строгом смысле эта версия опровергнута экспериментально (а заодно здравым смыслом и житейским опытом): нет, мы не живём в разных мирах оттого, что говорим на разных языках. Более того, люди, говорящие на одном языке (скажем, христианин-амиш, атеист-любитель Вархаммера, шизофреник-оккультист и программист с SE7ENа), даже живя в одном доме, вполне могут существовать в совершенно разных реальностях. Более мягкая версия гипотезы утверждает, что язык не обязательно ограничивает круг доступных человеку мыслей, но может влиять на то, какие различия между явлениями и их свойствами он привычно подмечает, как группирует опыт и какие черты события выдвигает на первый план. Эту позицию, которая уже заметно ближе к истине, хорошо раскрывает книга лингвиста Гая Дойчера «Сквозь зеркало языка. Почему на других языках мир выглядит иначе». Дойчер довольно безжалостно разделывается с расхожими представлениями о связи языка и мышления (или, допустим, языка и «национального характера» — здесь полагается стандартная бумерская шутка о том, что любая длинная немецкая фраза звучит как речь Гитлера (категорически осуждаем)), а затем строго и последовательно показывает, как исторически и культурно сложившиеся языковые привычки способны влиять на внимание и истолкование опыта, не отменяя при этом общих ограничений человеческого восприятия. Среди его главных примеров — цветовые категории (конечно, вспоминаем и Гомера!), грамматический род и способы описания пространства. Дальше: https://se7en.ws/yazyk-ne-programma-ot-homskogo-i-sepi/ Телеграм: t.me/ainewsline Источник: se7en.ws Комментарии: |
|