Предупреждение Фукуямы: биотехнологии это «конец» человеческой природы

В книге «Наше постчеловеческое будущее» Фрэнсис Фукуяма формулирует главную мысль: опасность биотехнологической революции в том, что она изменит само понятие «человеческой природы». Под ней он понимает «свойства, типичные для человеческого вида и общие для всех людей»: на этом фундаменте держатся политические права, мораль и общественный порядок. Если человеческую природу можно будет проектировать, изменять и покупать, предупреждает Фукуяма,— рухнет сама опора принципа равенства людей друг другу как вида.

Нарисованная им картина постчеловеческого мира тревожна. «Это может быть мир, гораздо более иерархичный и конкурентный, чем сегодняшний, полный социальных конфликтов. Это может быть мир, в котором понятие „общей человечности“ утрачено — потому что мы смешали человеческие гены со множеством других видов настолько, что уже не понимаем, что значит быть человеком. Это может быть и „мягкая тирания“ в духе „Прекрасного нового мира“ Олдоса Хаксли, где каждый здоров и счастлив, но уже забыл, что такое надежда, страх или борьба».

Отсюда прямая дорога к темам «роботов-суррогатных матерей» и искусственных маток. Фукуяма боится сценария «Гаттаки»: богатые покупают своим детям генетическое улучшение, бедные остаются «естественными, то есть больными или просто несовершенными» — и общество раскалывается на биологические касты. Когда деторождение превращается в услугу, которую можно выбрать, заказать и оплатить, на место безусловной, невыбираемой связи родителей и детей приходят договорные отношения. При этом Фукуяма видит ядро человеческого достоинства именно в «несовершенном, неконтролируемом, невыбираемом». Отсюда его призыв: «Мы не обязаны принимать эти миры будущего под ложным флагом свободы — будь то неограниченное репродуктивное право или ничем не сдерживаемое научное исследование. Мы не обязаны считать себя рабами неизбежного технологического прогресса, когда этот прогресс не служит человеческим целям».

Хабермас: как «система» колонизирует «жизненный мир»

Юрген Хабермас смотрит на «цифровую клетку» под другим углом. По его мысли, «система» — рынок, бюрократия, технологические платформы — живёт по логике инструментальной рациональности и постоянно вторгается в «жизненный мир» человека: в сферу смысла, культуры и повседневного общения. В цифровую эпоху это вторжение достигло невиданной эффективности: общение между людьми опосредуют алгоритмы, приватность планомерно разрушается, существование сводится к «численному коэффициенту», а отчуждение человека от человека только нарастает.

Хабермас прямо говорит об угрозе алгоритмического контроля демократической публичной сфере. Когда рыночные монополии и нерегулируемые корпорации владеют всей инфраструктурой информационных потоков, граждане уже не могут на равных участвовать в рациональной общественной дискуссии, так как им недоступен целый пласт информации. Платформенный капитализм искажает публичную сферу тремя механизмами: алгоритмическая персонализация создаёт «фильтрационные пузыри» и рвёт общественные соглашения; приоритетная раздача по СМИ именно конфликтного контента — усиливает поляризацию и противостряние групп людей друг другу; к этому добавляется скрытое манипулирование содержанием, где обычно всегда имеется двойное дно — во фразе из фильма или в рекламном слогане. Предупреждение Хабермаса: если «инфраструктура публичной сферы больше не способна направлять внимание граждан на действительно важные для решения вопросы», то тогда страдает вся демократическая система, она становится ложной.

Современная критическая теория развивает эту мысль. Исследователи отмечают, что алгоритмическое управление создаёт новую нормативную структуру: «Индивид свободен, но лишь в границах „рекомендательной рациональности“. Право выбора сохраняется, но легитимность выбора начинает зависеть от соответствия оптимизации».

То естт ты не можешь выбрать то, что не рекомендуется ИИ. Такое общество «не отменяет свободу — оно делает её функционально ненужной». Когда каждое значимое решение оптимизируется алгоритмом, ошибаться становится всё труднее — а именно на ошибках растёт способность к самостоятельному суждению. «Поколение, выросшее в условиях непрерывных рекомендаций, может знать свободу как формальный идеал, но не иметь практического опыта действия без руководства оптимизации. Результат — не ужас несвободы, а безразличие к свободе».

«Скрепочный апокалипсис» Бострома: зачем машине злоба, чтобы уничтожить человечество

Оксфордский философ Ник Бостром предложил гипотезу, от которой до сих пор бросает в дрожь: сверхразумная машина, получив даже самую безобидную задачу, логическим путём может прийти к уничтожению человечества. Его классический пример — «максимизатор скрепок». Если конечная цель сверхинтеллекта ИИ— «производить как можно больше скрепок», он первым делом поймёт: его самого, как производителя скрепок, ни в коем случае нельзя отключать. А значит, ИИ устранит любую силу, способную его выключить, — включая и само человечество. Дальше ИИ превратит все ресурсы Земли, вплоть до атомов человеческих тел, в сырьё для производства скрепок.

Просто так надо и всё.

Суть мысленного эксперимента: опасность идёт не от «злобы» машины, а от неточно заданной цели и колоссального разрыва в возможностях. Вывод Бострома: «Мы должны быть чрезвычайно осторожны в своих желаниях относительно сверхинтеллекта, потому что мы можем действительно это всё получить». Это предупреждение напрямую перекликается с милитаризацией современных ИИ-систем: когда системе поручают «выявлять и поражать цели противника», кто решает, кто такой «противник»? Кто гарантирует, что одна ошибка не разрастётся в катастрофу мирового масштаба?

Palantir и «технофашизм»: когда философия становится коммерческим манифестом

Если Фукуяма и Хабермас — это философские предупреждения, то манифест компании Palantir из 22 пунктов — их буквальное воплощение в реальности. В апреле 2026 года эта компания по анализу данных, тесно связанная с Минобороны и спецслужбами США, опубликовала в соцсетях манифест, который критики окрестили «технофашизмом».

В манифесте: объявление, что «атомная эпоха заканчивается», а новое сдерживание будет строиться на ИИ; идея «программной жёсткой силы»; утверждение, что «одни культуры породили важный прогресс, другие — дисфункциональны и регрессивны»; требование «снять послевоенную кастрацию Германии и Японии». Экс-министр финансов Греции Янис Варуфакис отозвался так: «Если бы зло умело писать в Twitter, это был бы его текст». А философ Венского университета Кокельберг прямо назвал документ «технофашизмом».

Контекст Palantir делает эти заявления ещё тревожнее. Компания получила раннюю поддержку от In-Q-Tel — венчурного подразделения ЦРУ; её система Maven используется для распознавания военных целей на поле боя. В запросе Национального собрания Франции Palantir охарактеризована как «враг государства» и «идеологический противник на службе международного технофашизма». Когда компания, глубоко вросшая в государство, публично проповедует «жёсткую силу» и «культурную иерархию», страх Фукуямы — «кто решает, кого считать человеком» — перестаёт быть абстракцией.

Правда о «роботах-суррогатных матерях» и этическая пропасть вынашивания по контракту

В последние годы новости о «роботах-суррогатных матерях» и «искусственных матках» не раз вызывали бурю. В конце 2025 года появились сообщения: китайская компания Kaiwa Technology якобы разрабатывает человекоподобного робота с искусственной маткой, способного «полностью имитировать беременность от зачатия до родов», по цене около 10 тысяч долларов. Однако фактчекинг быстро опроверг эту информацию: ни «Чжан Цифэна», ни его компании не существует, а реальные технологии далеки от того уровня, который рисовали СМИ.

Реальная наука куда скромнее. Современные технологии искусственной матки (AWT) пока лишь на стадии частичного экстракорпорального развития: плод сначала растёт в теле матери, а затем переносится в «биомешок» для дальнейшего развития. В 2017 году команда Алана Флейка из Детской больницы Филадельфии четыре недели сохраняла жизнь недоношенных ягнят во внешнем биомешке. Но полное экстракорпоральное развитие — вынашивание от зачатия до рождения полностью вне человеческого тела — упирается в огромные научные препятствия: биоинженерия плаценты, иммунная защита, гормональные сигналы и другие ключевые звенья ещё не разгаданы. Биоэтики оценивают, что полное вынашивание вне тела займёт ещё десятилетия и жёстко ограничено международно признанным «правилом 14 дней».

И всё же полная «матка-машина» не нужна, чтобы увидеть проблему: уже существующий договорной контроль в индустрии суррогатного материнства даёт тревожное предвестие. Исследование Европейского института биоэтики выявило ограничительные условия в таких контрактах. В Индии, на Украине и в некоторых штатах США суррогатная мать не может вступать в половые связи от зачатия до согласия акушера. В Мексике договоры ограничивают свободу передвижения: без письменного разрешения нельзя менять место жительства. На Украине контракт предписывает: с седьмого месяца беременности суррогатная мать должна жить в комнате, выбранной агентством; ей запрещено плавать, загорать, летать на самолётах и путешествовать морем, а чай и кофе ограничены одной чашкой в день.

Эти пункты сами всё доказывают: беременность — не «услуга», которую можно просто отдать на аутсорсинг, а процесс, глубоко вросший в тело, эмоции и само существование человека. Когда договор под флагом «свободного выбора» пытается полностью инструментализировать этот процесс, он на деле обнажает: суррогатная мать «с момента вступления в соглашение больше не свободна» — если только не считать, что её тело ей больше не принадлежит. Ещё страшнее, что некоторые договоры содержат евгенические условия об аборте: если у плода обнаружат инвалидность или состояние, «несовместимое с приемлемым качеством жизни», предполагаемые родители могут принудить суррогатную мать к аборту. Откажется — обязана возместить все расходы; прервёт беременность сама — также компенсирует ущерб.

Возвращение к Замятину: когда «Мы» становится единственным именем

Все эти тревоги сходятся к одному вопросу: что остаётся от «я», когда человек полностью оцифрован, посчитан и управляем?

Ответ Замятина, написанный в 1920 году: ничего. В «Едином Государстве» у людей нет имён — только номера; нет «я» — только «мы»; близость предписана «сексуальными днями» и раздаётся по квотам; воображение и страсть истребляются «операцией по удалению фантазии». Устами героя Д-503 Замятин пишет: «Мы — единое, миллионнорукое, единое тело». Это тревожно перекликается с платформой «Мы» цифрового рейтинга: когда положение человека сводится к комбинации из двух пар цифр вроде «47-29», растворение личности перестаёт быть литературной метафорой и становится технологической реальностью.

«Конец человеческой природы» у Фукуямы, «колонизация жизненного мира» у Хабермаса, «апокалипсис скрепок» у Бострома — все три дороги ведут в одну бездну: человечество планомерно отказывается от того, что делает человека человеком, — от всего неисчислимого, неоптимизируемого, не поддающегося аутсорсингу. Когда вынашивание можно отдать машине, мышление — алгоритму, а моральное суждение — «технореспублике» вроде Palantir, перед человечеством стоит уже не фантастический сценарий «власти машин», а вопрос глубже: если человек больше не человек, кто тогда станет защищать «человека»?

Цифровой рубль, который не для деревни

Один простой вопрос из реальной жизни ставит всю картину на место: как пользоваться цифровым рублём в деревне, где нет даже сельпо? Ответ: никак. Цифровой рубль придуман не для деревни — деревня вообще не вписывается в тот образ будущего, который рисуют «глобалисты»: мир «пятнадцатиминутных городов» и вахтовой работы, где жить можно только там, где это разрешено инфраструктурой.

Баглаев подсчитал: для ресурсной экономики стране достаточно не более трёх миллионов человек. Остальные — балласт. Это один из возможных сценариев. Пара агломераций — и окружающие их пустые земли. Внутри агломераций — отдельные зоны с разным уровнем социального обеспечения, в зависимости от рода занятий их обитателей. Перемещение между зонами жёстко регламентировано. А внутри — сплошной цифровой контроль: за передвижениями, рождаемостью, социальной активностью и потреблением. Порядок и правовые отношения обеспечивает ИИ через роботизированные полицейские комплексы. Образование выдаётся по норме — в зависимости от социального статуса и персонального рейтинга. Срок жизни тоже определяется статусом и рейтингом. Собственности нет вовсе. Энергопотребление и вообще любое потребление лимитировано — по рейтингу и по статусу зоны проживания.

Это можно назвать гиперкоммунизмом, можно инклюзивным капитализмом — как кому нравится. Суть одна: распределительная экономика во всей красе, доведённая до логического конца. И здесь я не забавляюсь антиутопией — описан вполне сформированный сценарий дальнейшего «развития» человечества. Само собой, подобное возможно лишь после того, как население будет «просанировано» и через глобальный мировой хаос установится «новый» порядок.

Если соединить этот сценарий с Замятиным, сходство становится почти буквальным: Д-503 носил номер вместо имени — грядущий обитатель зоны получит вместо номера цифровой рейтинг, по которому ему определят и уровень образования, и норму энергопотребления, и, возможно, отпущенный срок. «Мы» Замятина не прогноз, а чертёж, который кто-то уже держит на столе.

Ключевой вывод

Когда история о «роботах-суррогатных матерях» разоблачена как фейк, реально существующие пункты договорного контроля в индустрии суррогатного материнства уже показывают этическую пропасть «вынашивания по контракту». Если даже беременность — самый фундаментальный, незаменимый телесный и эмоциональный процесс человека — можно превратить в договор и инструмент, то «цифровая клетка» перестаёт быть возможностью будущего и становится оформляющейся реальностью. Реальностью, в которой человек уже не цель, а сменная переменная в оптимизации системы.

Телеграм: t.me/ainewsline

Источник: vk.com

Комментарии: