Самый трудный вопрос о языке возникает раньше грамматики, словаря и даже знака: каким образом вообще появляется смысл?

Самый трудный вопрос о языке возникает раньше грамматики, словаря и даже знака: каким образом вообще появляется смысл? Что происходит между состоянием мозга одного человека и пониманием другого? Почему колебания воздуха способны вызвать в чужом мозге мысли о предмете, событии, намерении или ситуации, которых сейчас нет перед глазами? Как ребёнок почти без объяснений входит в эту систему и как она вообще могла возникнуть в эволюции? Если рассматривать эти вопросы вместе, язык предстает не отдельной способностью и не набором символов, а единым процессом, развёрнутым на нескольких временных уровнях: в мгновенной работе мозга, в развитии человека и в истории вида.

В основе этого процесса лежит относительно устойчивая структура нервной системы. Опыт изменяет силу связей между нейронами, вероятность их совместной активации, чувствительность одних контуров к другим. Поэтому значение едва ли хранится в одном месте как готовая запись. Языковые процессы распределены между системами восприятия, движения, памяти, эмоций, социального познания и прогнозирования. Значение существует прежде всего как организация связей и как набор возможных переходов между состояниями сети.

Но сама структура связей должна проявиться в активности. Здесь находится первый важный переход. Устройство сети определяет, какие паттерны возникают при определённом восприятии, воспоминании, намерении или вопросе. Активность не является копией сети и не содержит её полного «чертежа». Она представляет то, что данная сеть делает в данных условиях. Структура задаёт пространство возможных состояний, а текущая активность — одну траекторию внутри него. Поэтому прошлый опыт способен проявляться в мгновенной динамике.

Если человек знает, что такое дерево, это знание не сводится к единственной записи «дерево». Оно распределено между зрительными образами, ощущением материала, действиями, воспоминаниями, словами, ситуациями, эмоциями и отношениями с другими понятиями. Слово активирует лишь часть этой системы, но дальнейшая динамика определяется всей структурой связей. Поэтому малый сигнал способен вызывать состояние, содержание которого гораздо богаче самого сигнала.

При говорении происходит обратное преобразование. Огромное многомерное состояние мозга должно пройти через очень узкий физический канал. Из распределённой нейронной динамики моторная система формирует движения дыхания, гортани, языка и губ, а они создают последовательность звуковых волн. В этой волне нет ни самого предмета, ни переживания говорящего, ни копии его нейронной сети. Есть лишь физически организованный сигнал. Но он сформирован так, что для другого мозга, прошедшего сходную историю языкового обучения, становится причиной определённой внутренней динамики.

Тем самым возникает цепь: структура сети первого человека порождает активность, активность управляет телом, тело создаёт внешний сигнал, сигнал вызывает активность сети второго человека. Однако слушающий не восстанавливает нейронную конфигурацию говорящего. Его мозг физически иной: другие клетки, другие конкретные связи, другая история. Понимание не требует буквального воспроизведения одного и того же нейронного рисунка.

Совпадение возникает на более высоком уровне. Люди, живущие в одном физическом мире, обладающие сходным телом и участвующие в общей языковой практике, приобретают разные, но функционально совместимые системы. В одном мозге слово «дерево» может быть реализовано иначе, чем в другом, однако отношения между состояниями остаются сходными: дерево связано с лесом сильнее, чем с арифметикой, с растением сильнее, чем с обещанием, с ростом, древесиной, пространственной формой и определёнными действиями. Физические реализации различаются, но структура отношений достаточно сходна, чтобы один мозг мог направлять другой.

Это объясняет устойчивость языка к изменениям носителя. Одно и то же слово произносится разными голосами, с разной скоростью и интонацией, записывается разными шрифтами, а иногда передаётся жестом. Нервная система учится реагировать не на точное повторение сигнала, а на устойчивые отношения внутри множества вариантов. Различные воздействия сходятся к близким внутренним состояниям. В этом смысле значение можно представить как аттрактор: множество физических путей приводит систему приблизительно в одну область её пространства состояний.

Отсюда меняется и представление о коммуникации. В простой модели говорящий имеет готовую мысль, кодирует её в слова, а слушатель декодирует обратно ту же мысль. Реальное понимание больше похоже на непрерывное предсказание. Слушатель ещё до окончания фразы строит гипотезы о её продолжении, намерении говорящего, ситуации и возможном результате. Говорящий делает сходное со своей речью: заранее моделирует высказывание и его последствия и корректирует его по ходу. Производство и понимание оказываются двумя направлениями одной предиктивной системы.

Критическую роль играет ошибка предсказания. Пока происходящее приблизительно совпадает с ожидаемым, система движется по устойчивой траектории. Когда возникает несоответствие, модель должна измениться. Малые ошибки исправляются автоматически; большие заставляют пересмотреть смысл фразы, контекст или намерения собеседника. Один и тот же принцип работает на разных масштабах: мгновенно корректирует восприятие, в течение разговора поддерживает понимание темы, а за годы меняет саму языковую компетенцию.

Здесь временная активность снова превращается в структуру. Услышанная речь вызывает нейронную динамику; эта динамика при повторении, подкреплении и ошибках ожидания изменяет связи. Коммуникация поэтому способна не только активировать уже известное, но и физически перестраивать мозг слушающего. Первый мозг через речь становится одной из причин изменения второго. После достаточного обучения второй человек приобретает такую организацию сети, которая уже сама способна породить соответствующую активность и создать новый внешний сигнал.

Это особенно хорошо видно при обучении понятию. Человек не переносит в мозг ребёнка собственную нейронную запись «треугольника». Он показывает фигуры, произносит слово, сопоставляет примеры, исправляет ошибки. Последовательность воздействий перестраивает сеть ребёнка. Передача состоялась тогда, когда ребёнок начинает узнавать новые треугольники, правильно употреблять слово и понимать его у других. Затем он может объяснить это понятие третьему человеку. Значит, передалась не конкретная нейронная конфигурация, а способность порождать целое семейство совместимых реакций.

Поэтому смысл не следует понимать как вещество, переходящее из одной головы в другую. Один мозг через поведение создаёт условия, при которых другой строит у себя собственную физическую реализацию функционально сходной организации. В этом смысле язык передаёт скорее ограничение на устройство чужой сети: чтобы успешно участвовать в общей практике, она должна научиться определённым различениям, ожиданиям и переходам между состояниями. Конкретная реализация может быть индивидуальной, если результат остаётся совместимым с поведением остальных.

Здесь нейрофизиологическая картина сходится с Витгенштейном. Владеть языковым правилом не означает иметь в голове его словесную формулировку. Люди следуют множеству правил, которые не способны объяснить. Они просто научились устойчиво действовать определённым образом внутри социальной практики. То, что философски описывается как языковая игра, физиологически можно представить как систему нейронных предрасположенностей: определённые ситуации вызывают определённые ожидания, реакции и способы продолжения взаимодействия. Правило одновременно существует как общественная регулярность и как внутренняя организация, сформированная участием в этой регулярности.

Поэтому и границы значения размыты. Ребёнок усваивает слово не через точное определение, а через множество случаев его употребления. Из них формируется область сходства. Новый случай воспринимается как подходящий, если достаточно хорошо вписывается в уже сложившуюся структуру отношений. Витгенштейновское семейное сходство хорошо согласуется с распределённой семантикой: категории могут существовать без единственного признака, общего всем случаям, благодаря перекрывающимся отношениям между множеством примеров.

Но смысл укоренён ещё глубже — в теле. Человек встречает мир через движение, зрение, прикосновение, напряжение, боль, удовольствие, приближение и избегание. Поэтому базовые смысловые отношения сначала возникают внутри телесной практики. Высокое и низкое, близкое и далёкое, тяжёлое и лёгкое сперва являются способами взаимодействия организма со средой, а затем становятся материалом абстрактного мышления. Отсюда метафора как механизм переноса уже освоенной структуры в новую область. Мы говорим о «далёком будущем», «тяжёлом решении», «высокой цели» потому, что абстрактное организуется с помощью схем, изначально возникших в телесном опыте.

Особенно ясно эта машинерия проявляется в развитии ребёнка. Он никогда не получает язык как абстрактный поток данных. Речь возникает вместе с лицами, жестами, предметами, запретами, желаниями, совместным вниманием и эмоциональной значимостью. Поэтому звуки с самого начала встроены в мир действий. Статистическое обучение позволяет выделять повторяющиеся структуры, но статистика здесь неотделима от жизни. Ребёнок не сначала изучает язык, чтобы затем войти с его помощью в социальный мир; сам вход в социальный мир и есть процесс изучения языка.

Ранний мозг при этом обладает высокой метапластичностью: он меняет не только конкретные связи, но и сами режимы обучения. Ограничения ребёнка могут помогать этому процессу. Небольшая рабочая память заставляет сначала выделять простые и локальные зависимости, которые позднее становятся основой более сложных структур. Из количественного накопления изменений возникают фазовые переходы — внезапные скачки способности. Детские переобобщения тогда оказываются не просто ошибками, а признаками того, что ребёнок перестал лишь воспроизводить услышанное и начал строить более общую систему.

С возрастом сеть стабилизируется. Это снижение пластичности имеет положительную функцию: система, которая одинаково легко перестраивалась бы после каждого сигнала, не смогла бы надёжно сохранять приобретённое. Быстрота взрослого понимания требует определённой жёсткости. Поэтому ребёнок и взрослый фактически учат язык в разных режимах: ребёнок преимущественно имплицитно перестраивает всю систему в процессе жизни, взрослый чаще опирается на сознательный анализ и уже существующую языковую организацию. Трудность второго языка оказывается оборотной стороной эффективности первого.

Если перенести эту логику на филогенез, язык перестаёт выглядеть внезапным изобретением. Его предпосылки могли существовать раньше в прогнозировании действий, изготовлении орудий, моторном планировании, имитации, распознавании намерений и социальной кооперации. Изготовление сложного орудия уже требует представить будущий результат, организовать последовательность действий и исправлять ошибки. Те же общие способности могли стать основой для планирования и понимания речи. Язык возникает из соединения множества механизмов, ни один из которых сам по себе ещё не является языком.

Решающим шагом становится социальное распределение познавательной нагрузки. Благодаря обучению опыт одного организма начинает менять структуру другого без необходимости второму повторять весь путь первого. Человек может узнать о месте, которого никогда не видел, событии, при котором не присутствовал, или идее, к которой самостоятельно не пришёл бы. Индивидуальный мозг смертен, но созданные им сигналы перестраивают другие мозги, а те продолжают производство сигналов после его исчезновения. Культура становится сетью частично согласованных нервных систем, непрерывно обучающих друг друга.

После возникновения языка начинается взаимная адаптация. Мозг создаёт язык, но язык превращается в часть среды, которая формирует следующий мозг. Структуры, слишком трудные для восприятия, запоминания и воспроизведения, передаются хуже; удобные формы стабилизируются. Одновременно жизнь в языковой среде создаёт преимущества для способностей к социальному обучению, прогнозированию, имитации и управлению вниманием. Биологическая и культурная эволюция образуют петлю обратной связи. Язык становится одновременно продуктом человеческого мозга и одним из факторов, формирующих человеческий мозг.

Здесь физиология соединяется с глубокой философской стороной вопроса. Человек рождается среди людей, для которых мир уже организован: предметы имеют функции, поступки — последствия, вещи — имена, действия — оценки. Осваивая язык, ребёнок физически формирует в своём мозге систему различий, накопленных предыдущими поколениями. Поэтому язык действительно становится средой, внутри которой мир открывается как значимый. То, что взрослому кажется непосредственным устройством реальности, одновременно является результатом глубоко автоматизированной структуры его нервной системы.

В итоге машинерию смысла можно представить как единый замкнутый цикл. Структура связей мозга порождает временную активность. Активность управляет телом и превращается во внешний сигнал. Сигнал вызывает активность другого мозга. Эта активность взаимодействует с его уже существующей структурой и при обучении меняет её. Изменённая структура теперь сама способна породить новые сигналы, узнаваемые первым, вторым и третьим участником. Многократное прохождение этого цикла создаёт в сообществе множество физически различных, но функционально совместимых нервных систем.

Поэтому смысл нельзя локализовать в одной точке. Он не находится целиком ни в мозге говорящего, ни в звуковой волне, ни в мозге слушающего. Он существует как устойчивость всей цепи преобразований: структура — активность — действие — сигнал — активность — перестройка структуры — новое действие. Язык можно определить как механизм, позволяющий одной самообучающейся системе направлять формирование другой через внешний физический канал. Передаётся не копия мозга и не готовая внутренняя картинка, а способ порождения совместимых состояний.

На масштабе секунды это выглядит как предсказание и коррекция. На масштабе жизни — как пластическая перестройка нервной сети под воздействием телесной и социальной практики. На масштабе поколений — как передача и преобразование способов организации опыта. На масштабе эволюции — как коадаптация мозга, тела, общества и созданной ими языковой среды. Это разные временные срезы одного контура. Жизнь формирует мозг, мозг формирует активность, активность становится речью, речь формирует другие мозги, их взаимодействие создаёт культуру, а культура перестраивает среду развития следующих людей. Внутри этого непрерывного круга и существует то, что мы называем смыслом.

Телеграм: t.me/ainewsline

Источник: vk.com

Комментарии: