Историческое формирование приёмов познавательной практики профессионального мыслителя

В первобытную эпоху, когда разговорная речь только зарождалась, каждый единичный индивидуум относился к совокупности освоенных им слов примерно так же, как и позднейший математик к системе исходных постулатов. То и другое дано мыслителю извне в виде некоторой суммы равноправных единиц знания. Тот и другой выводят из исходных посылок какое?то новое знание, которое играет, однако, для каждого из них совершенно разную роль.

Для математика новое знание имеет значение стабильной идеальной вещи, которая принадлежит той же сфере идеальных вещей, что и исходные постулаты. Математик остаётся, стало быть, внутри области теоретического действия разума, не уходя из неё. Для первобытного охотника дело обстоит иначе: «выведенное» новое знание есть некий преходящий момент. Оно имеет значение исполнительной команды для реализации определённого акта реагирования на конкретную ситуацию, встреченную в окружающей среде. Потому исполнением команды добытое новое знание снимается (как выразился бы Гегель). Идеальное знание снимается в материальном поступке, и первобытному охотнику не нужно предумышленно запоминать однажды добытое знание подобно тому, как заучивает урок школьник, ибо для охотника важно запомнить просто на чувственном уровне полученный опыт.

Итак, как словарь для охотника, так и постулаты для математика суть элементы знания, предложенные творческому интеллектуальному процессу разумной личности извне. Но в математике сам отбор постулатов из необъятного пространства всех и всяких «содержаний» осуществляется специализированным мышлением предумышленно, тогда как языковой словарь предложен каждому индивидууму изначально, будучи сформированным стихийно коллективным действием «субъектов» под прямым давлением со стороны нужд повседневного материального поведения.

Работая с элементами знания, специализированный мыслитель находится внутри теоретической деятельности, тогда как потребитель знания, предложенного языком, погружён внутрь материального поведения, переходя к теоретическому действию лишь в ходе присвоения очередного нового слова. Для потребителя общественного духовного имущества основной формой жизнедеятельности является осмысленное материальное поведение, тогда как теоретическая деятельность, посредуя осмысленность материальных поступков, играет вспомогательную роль, и индивидуум такую свою деятельность просто не замечает.

Сама по себе профессиональная теоретическая (умственная) деятельность сложилась на почве исторически наличной формы разумной личности, которая с самого начала исходит из факта предзаданности словаря, категорически внешнего по отношению к ней самой. Поэтому первый исторический мыслитель, даже осознав (или, по крайней мере, почувствовав) себя производителем общественного интеллектуального продукта, не помышлял о претензии на расширение языкового словаря. Он видел свою личную познавательную работу исключительно только в облике производства НАДсловарного знания, которое первоначально рисовалось ему самому чем?то существенно мистическим. Именно на этой основе веками (даже тысячелетиями) формировалось представление сознания о процессе познания, осуществляемом самим этим сознанием.

Не замечая существования исходного базисного знания, доставленного языковым словарём, свободный мыслитель?профи был целиком сосредоточен на выяснении взаимосвязи слов?понятий, полученных им извне. Он был глубоко убеждён в том, что «познание» исчерпывается деятельностью такого рода и надлежит заботиться лишь о том, чтобы «действие разума» (понимаемого в виде способности индивидуума логически мыслить) было строгим и значит ведущим к «истине».

Мыслитель?профи с самого начала своей исторической карьеры замуровал себя внутри пространства «мудрости», т. е. внутри мира слов?понятий = внутри мира Идей. Этот мир, с точки зрения мыслителя, живёт самостоятельной жизнью, отдельной от внешнего материального мира, познание которого оставалось жизненной задачей простолюдинов. (Не стоит забывать, что богиня Афина покровительствовала всё?таки сообществу мудрецов?рабовладельцев, основанному на строгом разделении труда: ремесло — одним, размышления — другим.)

Но именно решительная апология чистого умозрения как раз и помогла теоретической деятельности доказать свои достоинства и право считать себя не совсем уж праздной суетой. Вместе с откровенной мистикой, которой отличалось, например, пифагорейство, были заложены и основы математической науки. А она на практике доказала актуальность знания, добываемого чисто теоретическим путём.

Были выработаны представления о строгом действии теоретического разума и, соответственно, приёмы доказательства истинности продукта математического мышления. А именно: если исходно взять некие посылки (постулаты), которые признаны в качестве истин, то из них действием математического мышления можно вывести новое знание, также имеющее статус истины. При этом математика не выдвигает претензию на абсолютность своих «истин», доказав свою скромность, например, исторической судьбой эвклидовой геометрии. Но в античные времена неотразимое впечатление, оказанное на умы эффективностью математики, доказывающей свою силу, в том числе и в рамках материальной практики людей, привело к вере во всемогущество теоретического действия разума. В математике отыскалось подтверждение родовым суевериям разумной личности, как таковой.

Такие суеверия непосредственно вытекают из интеллектуальной практики всякой разумной личности. Ведь располагая какими?то словами?понятиями, личность умеет теоретически строить соответствующее надсловарное знание, из которого могут быть сделаны выводы, пригодные для использования в сфере материальных поступков. Стало быть, единичная личность находит правомерным полагать источником «истины» СВОЁ ЛИЧНОЕ интеллектуальное действие! Личность не замечает, что базовое знание, имеющее вид общественно значимых понятий, она всё?таки получает извне. Но поскольку понятия даны личности авторитетом «богоданного» языкового словаря, постольку она видит свою задачу только в том, чтобы грамотно оперировать ими, усматривая в этом своём действии право объявить себя монопольным гарантом продуцирования «истины».

В математике открыто признаётся, что истинность доказанных предложений обусловлена не только строгостью доказательства, но ещё и добротностью исходных аксиом (это то, что интеллектуальный процесс получает «на входе», т. е. извне). Но вне математики содержания исходных слов?понятий поддерживаются исключительно только авторитетом всего лишь присутствия их в разговорном языке, из?за чего индивидуальный мыслитель вправе просто не обращать внимания на специальное обоснование их необходимости (читай — добротности).

Тем не менее, достоинства специализированного математического мышления рассматривались умами расширительно: применительно не только к специфически математическим предложениям (формальным постулатам), но и ко всякому действию логического мышления, оперирующего эмпирическими понятиями рассудка, поставленными в позицию математических аксиом. Именно на этой основе исторически разворачивалось философское умозрение, которое вполне сознательно ставило на место собственно аксиом те или иные «принципы» и «основоположения», имеющие характер каких?то содержательных идей?понятий.

Но правомерность математического мышления в том и состоит, что математика не выходит за рамки рассмотрения формального количества, не замахиваясь на сферу качества. Будучи наукой о бескачественном, она оставляет в стороне семантику, связанную с эмпирическим содержанием предмета. Позиция философии противоположна. Заимствуя у математики строгость мышления, философия, вместе с тем, объявляет себя наукой о всяком (!?) содержании = об истине, взятой во всей её полноте. На этом и построено логическое мышление, отличное масштабом претензий от математического мышления, хотя речь идёт об одной и той же теоретической деятельности мыслящего человеческого сознания.

Логическое мышление оперирует не отвлечёнными количествами, как математика, а содержательными понятиями = самостоятельными семантическими единицами. Содержания членов логических высказываний (субъекта и предиката) остаются неизменными в точности так же, как содержание математических постулатов не зависит от последующего расширения знания на основе этих постулатов. Но система аксиом комплектуется именно самим математическим умозрением, тогда как семантический материал, используемый философским умозрением, выводится каждым мыслителем непосредственно из слов разговорного языка, словарь которого построен стихийно, вне осмысленных усилий специализированной науки. Поэтому неподвижность исходных аксиом, будучи достоинством математического мышления, превращается философским умозрением в явный грех упрямой софистики.

Математике удаётся развернуть на исходном фундаменте более?менее обширный объём знаний именно потому, что сам исходный фундамент тщательно охраняется и остаётся строго неподвижным в отношении добротности своего содержания. Достаточно вспомнить, что изменения в фундаменте геометрии ожидали своего часа более двух тысячелетий. За это время перед взором мысли прошло множество «основополагающих принципов» философской метафизики, предъявивших собою попытки радикально изменить базисное «содержание» произвольной волей индивидуальных исторических мудрецов. Исторические мыслители, будучи строителями надсловарного знания, вместе с тем, никогда не оставляли попыток подменить собою коллективного строителя новых общественно значимых семантических единиц. Усилия были тщетны, ибо продуцирование новой семантики основывается на материальном взаимодействии субъектов разума с предметным миром. В противном случае возможен только некий суррогат, имеющий хождение лишь в узких рамках цеха штатных интеллектуалов.

Всемогущество математики, которая демонстрирует образцы эффективности формализма, впечатляет умы учёных вплоть до сегодняшнего дня. Но мощь математического мышления не доказывает дееспособности творческих потенций формальной логики ЗА пределами формализма математической науки. Исторически доказанный успех науки о бескачественном количестве ещё не говорит о применимости математики ВНЕ области её применимости = в сфере семантического производства. И современная математика уже убедительно показала, что корректировка единичных математических постулатов находится ЗА рамками области действенности её собственных имманентных методов (см. Гёделя). Импульс должен прийти ИЗВНЕ. Он должен поступить из того же источника, из которого возникает движущая сила расширения семантического потенциала разговорного языка. Этот импульс НЕ ЕСТЬ заслуга чистого теоретического разума, он находится ЗА рамками области компетенции чисто теоретического действия.

Законы формальной логики обнаруживают свою силу исключительно только в сфере строгого производства нового знания, дедуцируемого из каких?то априорных содержательных основоположений. В таком значении эти законы эффективно работают и в математике, и в строительстве надсловарного знания, отстроенного на некотором семантическом базисе. Но в математике сам по себе этот базис ниоткуда НЕ «выводится» в отличие от знания, разворачиваемого на ЕГО основе. Таким же точно образом философское умозрение не в силах выйти ЗА рамки семантического потенциала, предложенного умозрению языковым словарём. Философ в состоянии лишь толковать те или иные слова, излагая публике своё «понимание» этих слов, никогда не задумываясь о том, ЗАЧЕМ каждое данное слово придумано своим коллективным творцом, который ввёл его в состав языка в каком?то вполне определённом содержании.

И хотя математика доказала возможность теоретического производства истинного знания ПОМИМО опыта (ДО опыта, как сказал бы Кант), но предумышленное теоретическое производство небескачественных единиц знания мыслящему разуму, взятому в современной его эволюционной форме, пока ещё НЕзнакомо. Теоретически произвести новое эмпирическое понятие в рамках строгой науки, т. е. понятие, приближающееся по необходимости своего содержания к апостериорному знанию, современное научное мышление ещё не умеет. В этом отношении оно пока ещё приковано к методу проб и ошибок.

Телеграм: t.me/ainewsline

Источник: vk.com

Комментарии: