Проблема двух истин или кто убил Ричарда Монтегю?

Перечитывая учебник Ирен Хайм и Анжелики Кратцер Semantics in Generative Grammar, мы нашли любопытную проблему. Формальная семантика неожиданно упирается в почти философскую загадку: что именно является значением мысли?

Начнём с простой модели. Допустим, Ян действительно верен, а Дик действительно лжив. Тогда оба предложения истинны:

[­[Ян верен]]=1

[­[Дик лжив]]=1.

В экстенсиональной семантике они имеют один и тот же денотат (истину). Но теперь встроим их под глагол верить:

1) Мария верит, что Ян верен.

2) Мария верит, что Дик лжив.

Первое предложение может быть истинным, а второе ложным: Мария может хорошо знать Яна и ничего не знать о Дике. Но если вложенные предложения обозначают одно и то же — число 1, — почему замена одного на другое меняет значение целого? Именно так Хайм и Кратцер показывают, что контексты веры, надежды, страха и возможности являются «непрозрачными»: обычной референции здесь недостаточно.

Мы считаем что такая проблема восходит еще далеко к Фреге. Он различал Bedeutung (референцию выражения) и Sinn, (его смысл), то есть способ, которым референт нам дан. Один и тот же объект можно мыслить по-разному. Человек способен знать, что Вечерняя звезда появляется вечером, и не знать, что она же является Утренней звездой. Объект один, но способы его представления различны.

Карнап, а вслед за ним Монтегю, попытались превратить фрегеанский «способ представления» в строгий математический объект. Так появляется интенсия функция от возможных миров к экстенсиям. Для предложения это функция от миров к истине или лжи:

[p]]int=?w.[­[p]]w.

Иначе говоря, значение предложения — не только то, истинно ли оно здесь и сейчас, а распределение его истинности по всем возможным положениям дел. Хайм и Кратцер довольно любопытно представляют интенсию предложения как функцию от возможных миров к истинностным значениям.

Тогда убеждения Марии можно представить как множество миров, совместимых со всем, что она считает истинным:

[­[Мария верит, что p]]w=1

тогда и только тогда, когда p истинно во всех мирах w

, совместимых с убеждениями Марии в мире w:

w??BelМария?(w):[­[p]]w?=1.

Значение здесь понимается не как образ в сознании и не как словарное объяснение, а как формальный объект, позволяющий вычислять условия истинности сложного выражения из значений его частей. Хайм и Кратцер прямо связывают свою программу с Фреге, а первые систематические реализации такой семантики английского — с Льюисом, Монтегю и Крессвеллом. Но затем теория возможных миров сама сталкивается с контрпримером. Два предложения могут быть истинны в точности в одних и тех же возможных мирах и, следовательно, выражать одну и ту же пропозицию, но человек способен верить одному и не верить другому. Например, одно предложение может быть очевидным, а второе — его чрезвычайно сложной логической переформулировкой.

Отсюда возникает проблема логического всеведения. Если человек верит в Р, а Q логически следует из Р, то каждый мир его убеждений, в котором истинно p, будет также миром, где истинно q. Формальная модель поэтому приписывает человеку веру во все логические следствия его убеждений — даже в те, которых он никогда не выводил и, возможно, вообще не способен понять.

Хайм и Кратцер признают эту границу: возможные миры всё ещё слишком грубо индивидуализируют содержание мысли. В качестве альтернатив появляются «интенсиональная структура» Карнапа, семантически интерпретированные деревья Льюиса и структурированные пропозиции. Однако общего решения нет и не будет, потому что, если считать значением только множество возможных миров, мы склеиваем слишком много разных мыслей. Но если включить в значение всю внутреннюю структуру предложения, мы начинаем чрезмерно различать близкие перефразировки и переводы.

О личных взглядах Монтегю, не выраженных в его работах, лучше не гадать, но его методологическая позиция была предельно ясной: он отвергал существование принципиальной теоретической границы между естественными языками и формальными языками логиков. Обычный английский, со всей его неоднозначностью, местоимениями, временами и модальностью, по Монтегю, можно описывать с той же математической точностью, что и искусственное логическое исчисление.

Это не означает, что говорящий сознательно перебирает возможные миры или вычисляет лямбда-термы. Теория Монтегю прежде всего отвечает не на психологический вопрос «что происходит у нас в голове?», а на семантический вопрос: какую систему значений и правил композиции необходимо построить, чтобы получать правильные условия истинности? Неоднозначность при таком подходе ни в коем случае не беспорядок языка, а наличие нескольких возможных формальных структур. Контекст — тоже не — «интуиция», а дополнительный параметр интерпретации. Значение целого должно систематически выводиться из значений частей и способа их соединения.

В философском отношении Монтегю продолжает сразу несколько линий. От Фреге он наследует идею композиционности и понимание предикатов как функций. От Тарского — модельно-теоретическое понятие истины. Поэтому Монтегю решил проблему непрозрачности по отношению к простой экстенсиональной семантике, но не решил проблему способа представления мысли, возможно потому что он рано умер. (был задушен полотенцем)

Например у Лайонза семантика рассматривается в тесной связи с грамматикой; отдельный раздел его фундаментального труда прямо посвящён отношению семантики и грамматики. Он буквально говорит что семантика определяет и детерминирует грамматику, а грамматика в свою очередь определяет и детерминирует фонологию, поэтому она и не достойна в качестве самостоятельного изучения в отрыве от грамматики. Именно с приходом Монтегю семантика вышла на новый уровень: она качественно формализовалась, показывая нам, что реальный язык — это просто система процессов и, возможно, врождённых структур, по Хомскому, в отрыве от когнитивных способностей, а следовательно, и от деятельности души и духа.

Телеграм: t.me/ainewsline

Источник: vk.com

Комментарии: