Мысль не существует в готовом виде и не просто «облекается» в слова

По мнению Л. С. Выготского, мысль не существует в готовом виде и не просто «облекается» в слова. Напротив, мысль формируется в самом процессе речи. Эта идея стала одной из самых влиятельных в советской психологии и психолингвистике и во многом определила исследования А. Р. Лурии, посвященные порождению речевого высказывания.

На первый взгляд может показаться очевидным, что человек сначала думает, а потом выражает уже готовую мысль словами. Однако действительно ли все происходит именно так?

На протяжении XX века этот вопрос вызывал серьезные споры среди психологов.

Так, представители Вюрцбургской школы — О. Кюльпе, Мессер, К. Бюлер и Н. Ах — полагали, что существует особая «чистая мысль», независимая ни от слов, ни от образов. Согласно этой позиции, мысль представляет собой самостоятельную духовную структуру или «логическое переживание», а язык лишь служит средством ее внешнего оформления. Иными словами, сначала возникает законченная мысль, а затем человек словно «одевает» ее в языковую форму.

Однако существовала и противоположная точка зрения, которую разделяли многие психологи материалистического направления. Они сомневались, что мысль вообще существует как полностью готовое психическое образование до начала речевого процесса. Именно эту позицию наиболее последовательно развил Л. С. Выготский.

По мнению Выготского, мысль не воплощается в слове, а совершается в слове. До момента речевого оформления она существует лишь как замысел — общий, диффузный и еще не расчлененный смысл. Человек уже знает, что хочет сказать, однако еще не знает, какими языковыми средствами он это выразит. Поэтому речь — это не механическая передача готовой мысли, а процесс ее формирования. [комментарии от автора Opyavov: Подобную методологическую установку можно обнаружить и в развитии психологии XX века. Так, необихевиористы (К. Халл, Б. Ф. Скиннер) признавали допустимыми для научного анализа лишь те психические конструкции, которые могут быть объективно связаны с наблюдаемым поведением. Даже вводя «промежуточные переменные», они стремились определить их через экспериментально проверяемые отношения между стимулом и реакцией, а не через недоступные наблюдению субъективные переживания. С этой точки зрения постулирование мышления как самостоятельной сущности, существующей вне языка и независимо от его форм, оказывается методологически избыточным. Если эмпирическому исследованию доступны лишь речевые процессы и поведенческие реакции, то именно язык выступает наиболее надежной и объективной формой анализа мышления. Мы можем так же сказать что внутренняя речь ничем не отличается от внешней речи.]

Развивая идеи Выготского, А. Р. Лурия подробно описывает путь, который проходит мысль до появления полноценного высказывания.

Все начинается с мотива. Человек стремится что-то сообщить, попросить, убедить, объяснить, вступить в контакт или даже разобраться в собственных переживаниях. Именно мотив становится движущей силой будущего речевого акта. В зависимости от него высказывание может иметь прагматический, информативный или эмоциональный характер.

Следующим этапом становится возникновение замысла. Но замысел — это еще не предложение и даже не набор слов. Это лишь смысловая схема будущего сообщения. Именно здесь возникает главный вопрос: каким образом этот еще неоформленный смысл превращается в грамматически организованное высказывание?

Ответ на этот вопрос Лурия вслед за Выготским связывает с механизмом внутренней речи.

Сегодня многие понимают внутреннюю речь как обычное проговаривание слов «про себя». Однако в психологии Выготского и Лурии этот термин имеет совершенно иное значение.

Внутренняя речь — это особый этап между мыслью и внешней речью. Именно здесь происходит перекодирование (перешифровка) общего смысла в языковую форму. Внутренняя речь создает генеративную (порождающую) схему будущего высказывания, включая первоначальный замысел в систему грамматических кодов языка.

При этом внутренняя речь существенно отличается от обычной разговорной речи.

Во-первых, она имеет свернутый характер. Человек не строит внутри себя полных предложений. Чаще всего это отдельные слова, смысловые опоры или короткие речевые фрагменты, понятные исключительно самому говорящему.

Во-вторых, внутренняя речь носит предикативный характер. Она сохраняет прежде всего смысловые центры будущего сообщения, а не всю его синтаксическую организацию. Именно поэтому внутренняя речь чрезвычайно экономна и зачастую совершенно непонятна для другого человека.

Лурия подчеркивает, что такая организация внутренней речи не является врожденной. Она постепенно формируется в онтогенезе. Согласно Выготскому, внутренняя речь возникает из эгоцентрической речи ребенка, затем проходит стадию шепотной речи, после чего становится полностью внутренней.

Именно это происхождение объясняет, почему внутренняя речь способна выполнять обратную функцию: не только сокращать внешнюю речь, но и заново генерировать логико-грамматические матрицы, необходимые для построения полноценного речевого высказывания.

Исследования А. Н. Соколова с использованием электромиографической регистрации показали: когда человек решает сложную интеллектуальную задачу, в мышцах языка, губ и гортани возникают слабые электрические разряды. Внешне человек молчит, однако его речевой аппарат продолжает работать. Эти реакции появляются практически при любой сложной мыслительной деятельности и исчезают лишь тогда, когда действие становится полностью автоматизированным. Мысль проходит сложный путь: мотив = замысел = внутренняя речь = перекодирование в грамматические коды языка = развернутое речевое высказывание. Именно поэтому знаменитая формула Л. С. Выготского — «мысль не воплощается, а совершается в слове» — остается одной из ключевых идей современной психолингвистики.

При этом следует отметить, что значение работ А. Р. Лурии для языкознания определяется не столько попыткой объяснить природу мышления, сколько демонстрацией регулирующей роли речи в организации высших психических функций. Сам Лурия называл проблему речевого опосредствования центральной в своей научной деятельности. Его исследования — от изучения развития детей до нейропсихологии и нейролингвистики — последовательно показывали, что именно речь выступает механизмом формирования и организации сложных форм психической деятельности. Следовательно, даже если не принимать сильный тезис о тождестве мышления и языка, из концепции Лурии вытекает более умеренный, но методологически значимый вывод: исследование языковых структур позволяет объективно изучать механизмы организации мышления, поскольку высшие психические функции в культурно-исторической традиции рассматриваются как речево-опосредованные.

Перечисленные обстоятельства заставляют некоторых языковедов пересмотреть свое отношение к структурализму и адресовать ему ряд серьезных критических замечаний, поскольку язык одновременно является и аспектом индивидуального поведения, и аспектом человеческой культуры. Его универсалии представляют собой главную точку соприкосновения с психологическими принципами, лежащими в основе индивидуального поведения. Но чем грозит такая индивидуальность для языковеда? Можно ли выйти за пределы значимости в языке и отождествлять языковой знак со значением, тем самым связав его с индивидуальным поведением субъекта? Например, сторонники психологии отвечают: только внешние реакции, различные движения, жесты и ничего больше, потому что только они — объективные факты. Они исходят при этом из следующего: показания первого типа, поскольку они относятся к предметам внешнего мира, допускают объективную проверку; вторые, относясь к переживаниям субъекта, такой проверки не допускают. Отсюда следует, что лингвисты нуждаются не только в индуктивных, но и в дедуктивных методах исследования, несмотря на то что И. И. Ревзин считает, что языкознание по своей природе обязано быть индуктивным, так как описывает конкретные речевые акты. Но наличие множественных речевых актов еще не гарантирует формирования подлинного предмета исследования в науке о языке. А структурность, а следовательно, и дедуктивность прослеживаются прежде всего в языковой форме, которая позитивным образом определяется как иерархия функций. Еще Т. Сибеок стоял на позициях того, что мышление имеет дискретный характер, а дискретность действий мышление обеспечивается языком. Слово не только обозначает предмет, но и абстрагирует его существенные признаки, относит его к определенной категории и тем самым выполняет за человека огромную работу по анализу и классификации мира.

Телеграм: t.me/ainewsline

Источник: vk.com

Комментарии: