Микротом Филимонова и рефлекс Павлова против электродов

История изучения мозга в XX столетии — это не магистраль поступательного прогресса, а драматическое поле битвы школ, идеологических барьеров и трагически утраченных знаний. Современная психология и нейробиология, при всех их технологических достижениях, страдают фундаментальной исторической амнезией: они игнорируют тот факт, что ключевые объяснительные принципы психической деятельности были сформулированы в Советском Союзе ещё в 1920–1930-х годах, причём настолько глубоко, что большинство западных психотерапевтических школ (от гештальта до экзистенциальной терапии) представляют собой лишь терминологические пересказы или коммерческие профанации того, что Иван Петрович Павлов доказал физиологически. Однако для адекватного анализа необходимо, прежде всего, развести две советские школы, которые ошибочно смешивают: павловскую физиологию поведения и морфологическую школу Филимонова–Саркисова. Это были не продолжатели одного дела, а параллельные, конкурирующие и методологически разнородные направления, и судьба каждой из них — отдельный урок.

Морфологическая школа Института мозга, представленная именами И.Н. Филимонова, С.А. Саркисова, Е.П. Кононовой и другими, занималась цитоархитектоникой коры больших полушарий. Их метод — не физиологический эксперимент на живом организме, а прецизионная микроскопия: окраска, измерение плотности нейронов по слоям, картирование полей, описание борозд и извилин. Главный результат, достигнутый этой школой и практически изъятый из научного оборота после идеологического разгрома павловской ортодоксией, — доказательство колоссальной индивидуальной изменчивости цитоархитектонического строения мозга. Филимонов и Саркисов показали, что поля Бродмана не есть жесткий универсальный атлас; их толщина, клеточный состав, границы и взаимное расположение варьируют от человека к человеку настолько существенно, что говорить о «стандартном мозге» некорректно. Этот вывод имел революционное клиническое значение: нейрохирургия, психиатрия и возрастная психология должны были базироваться на понимании конкретной анатомии, а не на усреднённых схемах. Однако в конце 1930-х годов морфологическая школа была объявлена формалистской и «бродманианской», её труды замолчаны, а уникальные атласы индивидуальной изменчивости вышли из употребления. Сегодня эта традиция сохраняется лишь в единичных работах, например, С.В. Савельева, чей голос остаётся, по сути, гласом вопиющего в пустыне.

Школа Павлова — это совершенно иной методологический универсум. В современном университетском преподавании условный рефлекс редуцирован до схемы «стимул — реакция», что является глубоким искажением. Для Павлова условный рефлекс был не итогом, а инструментом, тончайшим операционным приёмом для исследования целостного поведения. Посредством этого метода были открыты фундаментальные свойства нервной системы: сила, уравновешенность и подвижность возбудительного и тормозного процессов — параметры, лёгшие в основу физиологической типологии темпераментов. Павлов экспериментально воспроизвёл неврозы (так называемые «сшибки»), продемонстрировав, что конфликт между возбуждением и торможением приводит к срыву высшей нервной деятельности; это было первым материалистическим объяснением происхождения психической патологии без обращения к метафизическим конструкциям. Он исследовал фазовые состояния коры (уравнительная, парадоксальная, наркотическая фазы), иррадиацию и концентрацию, взаимную индукцию, следовые рефлексы и охранительное торможение — то есть создал полноценную динамическую физиологию поведения, которая, вопреки распространённому мнению, является не примитивной рефлексологией, а системой, способной объяснить любую сложность человеческого реагирования.

На этом фоне достижения западной нейрофизиологии 1920–1930-х годов распределяются резко неравномерно. Бесспорный прорыв Запада состоялся в области технического оснащения: микроэлектродная техника, электроэнцефалография, открытие медиаторных систем, нейрохимия — всё это было развито на Западе благодаря доступности аппаратуры и отсутствию изоляции. Однако в понимании поведения и, что критически важно, в создании научно обоснованной психотерапии Запад оказался теоретически беспомощным. Гештальт-терапия с её «фигурой и фоном» представляет собой описательный, лишённый причинности пересказ павловской концепции доминанты и иррадиации возбуждения, облечённый в метафорическую обёртку. Экзистенциальная терапия, оперирующая страхами смерти, свободы и одиночества, есть не более чем феноменологическое описание того, что Павлов называл «застойными очагами возбуждения» на фоне слабости тормозного процесса, когда кора входит в парадоксальную фазу и слабые сигналы начинают восприниматься как угрожающие. Оперантное учение Скиннера — это редукция павловского подхода до примитивной схемы подкрепления, из которой удалена вся физиологическая глубина: типы нервной системы, фазы, истощаемость. Западная психотерапия, таким образом, развивалась как суррогат, компенсирующий отсутствие физиологического фундамента, причём этот суррогат был возведён в ранг «глубинной психологии», тогда как Павлов давал строгое объективное объяснение тем же феноменам без мистицизма и без философских спекуляций.

Почему же при всей глубине советских школ победа в долгосрочной перспективе осталась за Западом? Причина не в научной несостоятельности СССР, а в идеологической и инструментальной асимметрии. Советская физиология после 1930-х годов была законсервирована в жёстких рамках павловского ортодокса, любое отступление от которого каралось. Морфологическая школа Филимонова была подавлена как «буржуазный формализм». Электрофизиологические исследования тормозились из-за отсутствия производства необходимой электроники и последующей автаркии. Запад же, при теоретической нищете своих психотерапевтических концепций, наращивал технологический потенциал. Подлинный синтез произошёл только в конце 1950-х годов, знаковым событием которого стал Московский коллоквиум, где западные учёные впервые систематически ознакомились с советской теорией функциональных систем и типами ВНД, а советские исследователи получили доступ к электрофизиологическим методам. Это был момент соединения двух полушарий: левое, западное — анализ, расчленение, инструмент; правое, советское — синтез, целостность, динамика. Связь между ними, подобно комиссурам мозга, создала ту мощную нейробиологическую парадигму, которую мы сегодня имеем как современную нейронауку.

Однако парадокс современной ситуации заключается в том, что в ходе этого синтеза было утрачено самое ценное наследие. Мы взяли западную аппаратуру и методологию, но выбросили из преподавания и клинической практики павловскую диагностику свойств нервных процессов, фазовых состояний и рефлекторных проб. Сегодня в психологических факультетах рефлекс изучается как рудиментарный механизм, без связи с типами ВНД, без дифференциации слабого и сильного типов, без понимания того, как через рефлекторную кривую можно объективно оценить функциональное состояние коры. Не менее заброшена и морфологическая традиция: индивидуальная изменчивость цитоархитектоники остаётся маргинальной темой, хотя она имеет прямое отношение к предрасположенности к заболеваниям, успешности реабилитации и даже к выбору методов нейрохирургии. Единственный, кто настойчиво напоминает об этом сегодня, — С.В. Савельев, но его работы часто игнорируются именно потому, что они слишком неудобны: они лишают современную психологию права на усреднение и требуют работы с конкретным, уникальным мозгом каждого пациента.

Настоятельная потребность современности — это Ренессанс, понимаемый не как механический возврат к ортодоксальному павловизму, а как критическая ревизия и переоснащение забытого наследия. Необходимо оцифровать и верифицировать павловские типологические пробы методами машинного обучения, соединив их с генетическими маркерами и данными нейровизуализации. Следует вернуть в клиническую практику морфологические критерии дифференциальной диагностики, перестать игнорировать анатомическую уникальность и признать, что лечение абстрактного «усреднённого мозга» так же неэффективно, как и обучение по учебнику, игнорирующему индивидуальные различия. Западные психотерапевтические школы, доминирующие сегодня, — от психоанализа до экзистенциализма — по большей части являются коммерчески успешными, но научно бесплодными конструкциями, и их объяснительная сила исчезает, как только мы вводим физиологический критерий. Объяснить экзистенциальную тревогу как слабость коркового торможения, а гештальт-феномен как иррадиацию доминантного очага — значит лишить эти направления их кажущейся глубины и продемонстрировать, что физиология даёт более строгий, экономный и проверяемый ответ.

Эпоха двух полушарий — западного электрода и советского рефлекса, западного нейрохимика и советского морфолога — должна завершиться синтезом, но синтез этот невозможен без восстановления исторической справедливости и возвращения в научный оборот работ Филимонова, Саркисова, Павлова и их школ. Мы стоим на пороге нейробиологии, которая будет учитывать одновременно клеточный уровень, поведенческую динамику и уникальную анатомию. Только тогда мы перестанем учить студентов суррогатам и дадим им реальный, объективный, экспериментально обоснованный инструмент для понимания того, как функционирует мозг живого, дышащего, единственного в своём роде человека.

Телеграм: t.me/ainewsline

Источник: vk.com

Комментарии: