В повседневном воспитании, в популярных книгах и в расхожих советах есть мысль, что человеку следует доверять собственным чувствам, слушать интуицию и идти за внутренним голосом

В повседневном воспитании, в популярных книгах и в расхожих советах есть мысль, что человеку следует доверять собственным чувствам, слушать интуицию и идти за внутренним голосом. Это правило преподносится как основа искренней и полноценной жизни. Люди охотно в это верят, у этих идей очень сильная "вирулентность", они по сути интуитивны. На них выстроены целые направления саморазвития, искусства и даже деловой литературы. Сама идея "следуй за своим сердцем" обладает огромной притягательностью, потому что обещает простой и всегда доступный компас в запутанном мире. Но если присмотреться к устройству этого компаса и к той среде, в которой он сформировался, то можно заметить глубокий и почти неразрешимый парадокс, встроенный в саму ткань культуры.

Наши эмоциональные реакции, интуитивные озарения и мгновенные желания возникли как инструмент выживания в условиях, которые давно исчезли. На протяжении сотен тысяч лет они оттачивались для жизни небольшими группами в среде, полной непосредственных физических угроз и скудных ресурсов. Острое желание съесть сладкое или жирное было точным сигналом добыть редкий и ценный источник энергии. Страх перед незнакомцем или жадное стремление к социальному одобрению защищали от изгнания из племени, которое в той реальности означало почти верную гибель. Дофаминовый всплеск от новизны гнал человека за горизонт в поисках новых мест для охоты. Все эти внутренние толчки были по-своему мудры, потому что окружающий мир менялся крайне медленно, а цена ошибки была предельно высока и мгновенна.

Сегодняшний мир устроен иначе. Он перенасыщен искусственными стимулами, отсроченными последствиями и абстрактными угрозами. Та же самая тяга к сахару, помноженная на промышленное изобилие, ведёт к болезням, а не к выживанию. Потребность в принадлежности, столкнувшись с глобальными социальными сетями, превращается в постоянное тревожное сканирование чужого мнения, от которого реальная безопасность почти никак не зависит. Древний поисковый импульс замыкается на азартные игры или бесконечную ленту новостей, давая дофаминовую награду без всякого движения вперёд. Интуиция, которая рождается из этих древних схем, часто советует ровно то, что в моменте приносит облегчение или вспышку удовольствия, а в долгой перспективе разрушает здоровье, отношения и способность к осмысленному действию. Внутренний голос – это не только голос истины, это еще и голос древнего предка, который внезапно оказался в мегаполисе. Что удивительно, это не значит, что этот голос неправильный (он именно что «правильный», «истинный»). Это скорее говорит кое-что о самой «правильности» и «истинности».

Казалось бы, именно культура должна стать той надстройкой, которая помогает человеку адаптироваться к новой, им же созданной реальности. Она накапливает знания, передаёт сложные модели поведения и способна корректировать грубые импульсы. Проблема в том, что сама культура существует и распространяется по законам, поразительно похожим на законы эмоционального заражения. Она выстроена как раз именно эмоциями, распространяется за счет эмоций и содержит в себе эмоции автора, его эмоциональные озарения по поводу в том числе того, что подчиняться эмоциям приятно и правильно. От этого не защитит ни мудрость, ни интеллект: тут можно вспомнить как Фрейд нахваливал кокаин или как алкоголик ищет подтверждения тому, что выпить пару стаканов не вредно, а очень даже полезно. Эмоции даже в адаптацию к новым условиям протаскивают яд своей дезадаптации. Это такой парадокс - культура, пытаясь лечить последствия эволюционного несоответствия, вынуждена использовать инструменты, заражённые тем же самым несоответствием.

Более того, традиции и устойчивые культурные формы возникают именно потому, что люди настолько сильно чего-то хотят, что им начинает казаться: то же самое должны ощущать их потомки и даже все окружающие. Сила жажды, сила эмоции становится настолько большой, что она начинает передаваться другим людям. Это необязательно что-то тёмное и трагическое, необязательно травма или подвиг. Человек может стремиться передать любовь, смысл, своё ощущение красоты. А иногда это бывает сиюминутная, в масштабе тысячелетий почти смешная манипуляция: «хочу, чтобы у меня было бананов больше, чем у соседа, придумаю легенду, почему он мне должен отдать свои бананы». А потом уже его сосед сочиняет свою легенду — про жадную кровавую обезьяну, которая обманывала сородичей и отобрала банан не только у него, а вообще у всех. В итоге мы живём в контексте сюрреалистичной, разнородной мешанины из желаний и эмоций давно умерших людей. Часть того, что мы считаем высоким и важным, того, во что мы верим, может оказаться последствием смешного желания какой-то предприимчивой доисторической полуобезьяны иметь побольше бананов.

Так было всегда: отдельные люди и группы, чаще всего не совсем осознанно, пытались выдать свои частные интересы за общечеловеческие, замаскировать себя под идеал. Культура устроена как сложное напластование: есть канон, затем реакция на него, которая сама становится каноном, за которой следует новая реакция. В каждом таком слое, в каждом устоявшемся идеале красоты, любви или единения уже застыли следы манипулятивных стратегий давно умерших людей. Мы неизбежно попадаемся на эти крючки, потому что они созданы именно для того, чтобы привлекать и убеждать. Мы часто не в силах различить подлинную ценность и то, что можно назвать болезнью культурного кода — спланированное психологическое воздействие, направленное на достижение чужих целей. Принимая унаследованные идеалы без критики, мы рискуем стать бессознательными служителями интересов давно умерших манипуляторов, обслуживать амбиции и желания условных мёртвых фараонов. Нас научили считать одно красивым, а другое нет, и у нас нет возможности отличить естественное от искусственного. И тем не менее, мы не можем просто отказаться от своего древнего эмоционального фундамента — язык и культуру следует модифицировать не как снос и постройку нового, а как скольжение по уже имеющемуся, проскальзывание сквозь, в духе Хайдеггера: на основе существующего осознанно менять восприятие через изгибание этого существующего.

Дальше возникает ещё более глубокая подмена. Культурные продукты, дающие яркий эмоциональный разряд, начинают восприниматься как источники подлинного знания и адаптации просто потому, что после их потребления человек чувствует облегчение, ясность или подъём. Книга, которая вызвала слёзы или воодушевление, кажется мудрой. Идеология, подарившая чувство сплочённости и правоты, ощущается истинной. Происходит незаметный сдвиг: критерием правильности становится не соответствие сложной реальности, а интенсивность и приятность внутреннего переживания. Человек попадает в ловушку ложного катарсиса. Тревога, порождённая неопределённостью современной жизни, временно снимается эмоционально насыщенным продуктом, но когнитивная карта мира остаётся прежней, а часто даже упрощается. Насытившись суррогатом, сознание утрачивает голод к реальному, часто скучному и медленному, освоению сложности.

Из-за этого существует непреодолимая сложность в восприятии литературы, которая кажется мудрой, глубокой и точной. Подобная мудрость порой как будто бы утрирует или выхватывает отдельные детали, возводя их в абсолют. Эмоциональный механизм новой «истины» заключен в какой-то частности, в обнаружении той грани, которая ранее была незаметна. Это психологический механизм человеческого восприятия, который формирует, в том числе, облик культуры. Он определяет то, как человек мыслит и находит новые идеи — именно за счет переключения внимания на иные детали. Этот механизм переключения и создает в культуре иллюзию спирали, состоящей из тезисов, антитезисов и синтезов.

Когда появляется желание опровергнуть изначальную идею, чаще всего на самом деле тотального опровержения не требуется, ведь в ней все же содержится здравое зерно. Проблема в том, что за счет механизмов приспособления человеческого разума к идеям, стремления сделать их более удобными для себя, происходит искажение. Например, есть притча про то, что нужно искать место, где тебя оценят по достоинству. Но когда ты ее читаешь, ты вспоминаешь всех тех людей, которые в подобное верят и ждут, когда им начнут давать все, чего они захотят, за красивые глаза. И в итоге появляется противоположная идея, что вот эта красивая притча на самом деле порождает уродство. Человек создает для себя удобное искажение: он решает ничего не делать для повышения собственной ценности, а вместо этого просто верит, что где-то есть люди, которые оценят его «по достоинству», и начинает ругать мир и окружающих за то, что они недостаточно его понимают.

Когда появляется другая мысль, уставшая от этого искажения и порожденной им дезадаптивности, она создает идею, которая борется с изначальной мыслью, вместо того чтобы бороться с самим искажением. В результате этого как раз и возникает диалектическое движение. Нечто подобное работает и в политике, когда создаются законы. В итоге получается бесконечное движение несовершенств. Реакция, антитезис, в некотором смысле тоже была правильной и указывала на некую иную верную мысль. Но из-за того, что она боролась с первой, более древней мыслью, а не с ее искажением, она отодвигает эту первую мысль, заставляет людей ее забыть. Позднее у этой мысли снова появляется шанс вернуться просто потому, что она тоже была истинной, но оказалась скрыта искажением.

То же самое работает и в психологии, и в литературе. Существуют искажения, проросшие поверх действительно полезных, истинных мыслей, которые родились как озарение. Человек приходит к озарению, и из этого рождается истина, а затем поверх этого озарения прорастают искажения, которые уже не ощущаются как озарение — они чувствуются как какое-то серое анестезирующее поползновение. Вероятно, именно по этой разнице в ощущениях, по тому, что светит, а что покрывает сумраком, можно отличать «истину» от «искажения» в своих мыслях.

В жизни мысли есть такой мотив, что ответ все время ускользает. То есть ты вроде бы что-то поймал, но она снова тебя уходит. Это можно объяснить, конечно, тем, что, когда ты пытаешься понять, твоя картина, понимание, становится частью того, что ты хочешь понять и тем самым меняется и никогда не соответствует сама себе. Это как пытаться отодвинуть воду рукой, чтобы обнажить дно: вода вокруг сразу же заполняет пустоту, и только очень резкое и сильное движение на время открывает то, что скрыто на дне. Это можно сравнить со стрижкой ногтей, с повторяющейся гигиеной. Вероятно, решение тут в том, чтобы озарения перестали быть вспышками света и стали ровным, ярким пламенем.

Новое всегда оказывается таким же неполным, как и старое. Но при этом оно и сохраняется из-за эмоциональности и появляется тоже из-за эмоций. Поэтому диалектика повсюду, по-другому мышление не работает. Даже те, кто отвергает диалектику, просто не замечают того, что они не могут мыслить не диалектически.

Но это также говорит о том, что диалектика не описывает мир, она описывает мышление. И объективная картина, истинная картина – не диалектическая. Правда мы такую недиалектическую картину не можем себе даже представить. Здесь все так же, как с голосом древнего предка внутри: нет ничего вне его контекста, он – корень и фундамент, даже если дезадаптивен.

Телеграм: t.me/ainewsline

Источник: vk.com

Комментарии: