Продолжние темы "зачем нам иррациональные эмоциональные порывы и аффекты?"

Таким образом, возникает довольно интересная картина генезиса общественной морали и нравственности и лежащих в её основе мотивов. С одной стороны, в нашем распоряжении есть модели Теории игр, постулирующие по умолчанию, что поведение особи может быть описано в рамках концепции рационального актора, максимизирующего собственный успех и выгоду. Разумеется, это описание следует воспринимать и понимать не буквально, а только как метафору. Животное (в том числе человек, как всего лишь один из видов животных в ряду других) биологически запрограммировано стремиться к максимизации репродуктивного успеха своих генов просто потому, что гены, не обеспечивающие успешного программирования своих носителей на выполнение этой задачи, в каждом поколении вытесняются генами, которые таковое программирование обеспечивают, причём обеспечивают в максимальной степени. В результате возникает безличный автоматизм наследственного программирования поведения, который со стороны выглядит так, как будто бы животное рационально и сознательно стремилось к максимизации своего репродуктивного успеха как к осознаваемой цели в конкурентной борьбе. Разумеется, в реальности животное никакой подобной задачи не ставит и отнюдь к ней не стремится, тем более не делает этого рационально, целеполагательно и осознанно. Оно лишь удовлетворяет свои потребности (желания) в соответствии с принципом доминанты по А.А. Ухтомскому, но в итоге наиболее эффективно размножаются и заполняют мир именно те животные, чьи мотивации наилучшим образом совпадают с условиями максимального распространения их генов. Тем не менее, метафора «рационального стремления к успеху» рациональна настолько, что поддаётся полноценному математическому моделированию в рамках Теории игр и вполне адекватно описывает такие явления как родственный альтруизм (содействие успеху распространения своих же генов, но заключённых в другой, генетически родственной особи), прямой реципрокный альтруизм (предположительно выгодная и окупающаяся инвестиция в благополучие и хорошие отношения с особью, желательно, но не обязательно родственной, симметрично инвестирующей в наше благополучие) и непрямой реципрокный альтруизм (предположительно выгодная и окупающаяся инвестиция в свою репутацию в ин-группе). Если родственный альтруизм прямо и непосредственно объясняется логикой репродуктивной успешности аллелей, которые ему способствуют, то обе формы реципрокного альтруизма могут быть описаны, по крайней мере применительно к человеку, через рациональный прагматический мотив личной пользы или выгоды для особи, которая уже затем может быть инвестирована в успех размножения.

В то же время ряд описанных выше феноменов социального поведения, включая альтруистическое наказание третьим лицом (в том случае, когда оно действительно альтруистическое, а не является способом придать своекорыстным интересам и мотивам видимость борьбы за общественную нравственность) или отказ от «несправедливого» предложения в модели игры «Ультиматум» не могут быть описаны ни через модель родственного альтруизма (когда реализуются в условиях низкого уровня родства между членами группы), ни через модель рациональной инвестиции в рамках реципрокности. Они выглядят так, словно человек или другое выступающее актором социального поведения животное действует «на эмоциях», «затмевающих рациональный прагматический здравый смысл». В этом случае удовлетворение своего возмущения наблюдаемой несправедливостью само по себе становится потребностью и мотивом, перевешивающим рациональную прагматику. Иными словами, возникает чувство (желание) столь острое и сильное, что за его удовлетворения человек готов платить, даже вполне понимая и осознавая, что действует себе же в убыток.

Механизм нейрофизиологической реализации такого поведения вполне понятен: в конце концов, положительное подкрепление пищевого или полового поведения также состоит не в его объективной ценности и необходимости для репродуктивного успеха, а тем, что оно даёт субъективное ощущение удовлетворения или наслаждения. В конечном счёте, практически все мотивы человека (равно как и любого другого животного) можно свести к избеганию отрицательных стимулов (страдания в самом широком смысле: боли, голода, холода, усталости, фрустрации, неудовлетворённости) и получению положительных (наслаждения, удовольствия, физического и эмоционального комфорта, радости, счастья). Поэтому нет ничего удивительного в том, что если альтруистический, с рационально-прагматической точки зрения не приносящий объективной выгоды поступок эмоционально приятен, человек будет его совершать точно так же, как значительный процент людей с готовностью пьёт алкоголь, курит и впадает в игровую зависимость, даже заведомо зная об их вредности для здоровья и кошелька – только потому, что всё это приносит им удовольствие, а, значит, выступает самодостаточным положительным подкреплением при формировании и закреплении павловского условного рефлекса.

Гораздо интереснее другой вопрос: как могло случиться, что мотив альтруистического поведения, направленного не на генетических родственников, мог оказаться не только не выбит, но и поддержан естественным отбором? Для ответа на этот вопрос привлекалась гипотеза культурного группового отбора, однако сама возможность группового отбора в биологии вызывает слишком острые дискуссии и многими учёными ставится под сомнение. В конце концов, для объяснения такого специфического истинного альтруизма в пользу генетически неродственной группы (названного авторами «сильной взаимностью» – “strong reciprocity”– в отличие от «слабой взаимности», то есть классического реципрокного альтруизма, вписывающегося в рациональную модель выгоды в рамках Теории игр) Хербертом Гинтисом была предложена довольно сложная математическая модель [55]. Упрощая, можно сказать, что «слабая взаимность» (“weak reciprocity”), то есть описываемая в рамках метафоры «рационального актора», «работает» только в условиях социальной стабильности, предсказуемости, социальной связности и действенности механизмов репутации. В ситуации же социального кризиса и распада социальных связей рационально выгодным становится переход от просоциального к строго эгоистическому поведению (эффект «лихих 90-х»). Иными словами, если бы поведение человека было бы полностью строго рациональным и регулировалась бы только просоциальными факторами итераций взаимодействий и репутации, то все механизмы прагматически мотивированного и рационально оправданного сотрудничества рушились бы как раз именно тогда, когда они более всего необходимы для выживания группы: в моменты кризиса, когда предать с точки зрения индивидуальной рациональности максимизации личной выгоды становится объективно выгодно. В условиях жизни в малых социальных группах, в которых эволюционно формировались видовые особенности социального поведения человека, такой распад социальности был чреват не только гибелью группы как коллективного субъекта, но также и всех составлявших её особей, а, следовательно, и всего её генофонда. Собственно, это и иллюстрируют классические модели Теории игр (Дилемма заключённого, Трагедия общин и др.): при ослаблении мотивации к долгосрочным инвестициям и отсроченной выгоды, основанной на доверии к стабильности правил игры, прагматическая рациональность поведения каждого участника закономерно и неизбежно ведёт к ухудшению положения всех участников. То есть выживание группы требует наличия механизма иррационального (анти-прагматического) поведения всех или хотя бы существенной части акторов. В противном случае гибнут просто все: и «удачники», и «неудачники». Поэтому естественный отбор (хотя в условиях коэволюции культурной среды и биологической адаптации к ней отличить естественный отбор от искусственной селекции практически невозможно) и благоприятствовал развитию механизмов иррационального усвоения социальных норм, когда человек действует «по совести» даже прямо вопреки своей выгоде, а также даже вопреки своей рациональной выгоде стремится наказать нарушителя норм за «подлость и вероломство». Эмоциональные реакции возмущения несправедливостью (причём как «первого порядка», то есть в отношении себя, так и «второго порядка», то есть в отношении другого [56, 57]) являются как раз таким фактором, нарушающим прагматическую рациональность поведения на уровне отдельной особи и парадоксальным образом без какого-либо этического философствования на тему общественного блага или попытки «честно договориться» всей группой об общих правилах делающих поведение рациональным с точки зрения общих интересов группы. Иными словами, фактор «замутнения» холодного разума и трезвого рассудка, рационально просчитывающего личную выгоду, безрассудно действующей эмоцией возмущения (негодования, гнева, раздражения, в случае «справедливости первого порядка» – даже просто банальной зависти, злости и мстительности) приводит к сдвигу системы от равновесие Нэша к эффективности по Парето – если не непосредственно в моменте «здесь и сейчас», то в отложенной перспективе. Таким образом, через отключение индивидуального разума эмоциональным аффектом (причём негативным, то есть чувствами гнева, злости, возмущения и зависти!) достигается фактический результат, которого этические философы желали бы (но не смогли!) достичь повышением коллективной сознательности и ответственности за общую судьбу и отдалённые последствия для всех или, иными словами, фактически достигается функция коллективного сверхразума, как будто бы «принимающего решение» с точки зрения долгосрочных интересов всей группы, а не сиюминутных шкурных интересов отдельной особи, которые для неё же оборачиваются ухудшением или даже гибелью в отложенной перспективе. Впрочем, роль эмоций в формировании иррационально-просоциального поведения, конечно, не сводится к одним только эмоциям раздражения и злости. К примеру, в другом независимом эксперименте другой группой исследователей был показан вполне предсказуемый результат: если участникам игры в модели Повторяющейся дилеммы заключённого (Iterated Prisoner’s Dilemma) дать возможность познакомиться, узнать друг о друге ту или иную личную информацию и социально провзаимодействовать, то хотя полученная в ходе социальной коммуникации информация абсолютно никак не позволяла судить об их репутации, надёжности, добросовестности, благодарности и иных моральных качествах, однако сам факт индивидуальной персонификации игроков и социального взаимодействия с ними резко повышал уровень сотрудничества и доверия в экономических играх по сравнению с анонимной ситуацией, в которой выбор игроков был близок к равновесию Нэша, то есть к индивидуально рациональному выбору с некоторым количеством ошибок [58]. Хотя характер эмоций и паттерн поведенческой реакции здесь совершенно иные, однако прослеживается тот же общий принцип: чисто эмоциональная спонтанная реакция, не основанная на конкретных фактах и действующая вопреки здравому смыслу, отключая индивидуальную рациональность и заставляя игроков действовать на индивидуальном уровне неразумно, оказывается в результате повышающей благо всех членов группы вместе и каждого в отдельности, то есть своего рода эрзацем коллективного разума группы или высокой «сознательности» и «социальной ответственности за общее благо» её участников.

Говоря о эволюционно-адаптивном смысле эмоций (то есть отвечая на вопрос о том, почему они оказались вообще поддержаны естественным отбором, и почему естественный отбор оказался не на стороне бесстрастных биокомпьютеров, не переживающих, не стрессирующихся, не возмущающихся, а абсолютно бесстрастно с холодной головой просто вычисляющих на основании объёма доступной информации наиболее рационально-прагматичное решение и далее без колебаний его реализующих) обычно приводят два аргумента: 1) то, что эмоции неразрывно связаны с формированием мотиваций: удовольствие и неудовольствие, наслаждение и страдание направляют поведение именно потому, что они ярко эмоционально окрашены и небезразличны для особи, а у животных с развитой центральной нервной системой генетически заданные и реализованные через эмоциональное подкрепление мотивации могут создавать аналоги инстинктов, направляющие поведения, но при этом гибкие и тонко управляемые, отнюдь не сводящиеся к комплексам фиксированных действий, и 2) то, что эмоции являются первичным языком социальной коммуникации и построения социальных отношений привязанности, соперничества, вражды, примирения и т.д. Эволюционная адаптивность и, более того, абсолютная необходимость для выживания мотиваций (начиная с таксисов одноклеточных и тропизмов растений и заканчивая принципом доминанты по А.А. Ухтомскому) вполне очевидны. Очевидна и роль эмоций как внешних сигналов социальной коммуникации. Однако в контексте настоящей статьи вопрос состоит в другом: в чём эволюционный смысл не просто эмоций, а именно и конкретно эмоциональных аффектов, то есть состояний эмоционального возбуждения, в котором животное (в том числе человек) совершает действия, очевидно неоптимальные, нерациональные, противоречащие холодному расчёту, прагматической выгоде и целесообразности с точки зрения своих целей и интересов? Вполне очевидно, что эмоциональные состояния, явно мешающие достигать целей, заданных мотивациями, наиболее рациональным и целесообразным способом и вводящие элемент иррациональности в поведение (причём зачастую этот элемент перевешивает рациональную прагматику) могут повлечь последствия, очевидно вредные для совершившей поступок «на эмоциях» особи вплоть до прямого риска увечья, потери здоровья и даже гибели. Очевидно, ответ состоит в том, что у социальных животных такие эмоциональные аффекты является эволюционным механизмом отключения прагматической рациональности, всегда имеющей характер своекорыстного эгоизма даже в тех случаях, когда речь идёт о кооперации. Иными словами, эмоциональный аффект, по-видимому, является конкретным действующим механизмом альтруистического (в норме – парохиально-альтруистического) поведения. И речь идёт отнюдь не только об эмоциях сопоредивания, эмпатии, нежности, привязанности и т.п., но и возмущении, негодовании, отвращении, зависти, гневе, боевой ярости. Не будем забывать, что только иррациональная ярость в отношении врага в межгрупповых конфликтах и войнах позволяет отключить холодный расчёт, подсказывающий, что в любой драке гораздо выгоднее и разумнее держаться в задних рядах, поберечь собственное здоровье и предоставить возможность геройствовать другим. Иными словами, активная межгрупповая агрессия представляет собой чистый и притом максимально выраженный альтруизм [59, 60].

Следует, очевидно, отметить, что помимо иррациональных эмоциональных реакций существует и другой, специфичный, по-видимому, исключительно для человека, мощнейший эволюционно-адаптивный фактор, подавляющий реакции рационально-прагматического эгоизма и принуждающий людей к иррационально-просоциальному альтруистическому поведению в отношении представителей своей ин-группы, благодаря которому в итоге в выигрыше оказываются все, причём порой (а то и зачастую) выигрыш этот состоит ни много ни мало в выживании всей группы в целом и каждого его члена лично. Этот фактор, конечно, – религия, но о ней мы поговорим в другой раз.

Телеграм: t.me/ainewsline

Источник: vk.com

Комментарии: