Почему мозг избегает именно того, что его развивает?

У мозга есть механизмы действия. Их можно понять. И с этим пониманием можно уже изменить то, как вы принимаете решения, строите отношения и справляетесь с собой в сложные моменты. Этим занимается нейробиология последние несколько десятилетий. И этим же — хотя совсем другими методами и другим языком — психоанализ занимается больше ста лет.

Дэвид Иглмен — нейробиолог из Стэнфорда, автор книги «Мозг. Ваша личная история» (переведена на русский) и нескольких документальных сериалов о работе мозга. Он из тех учёных, кто занимается не только исследованиями в лаборатории, но и вопросом, который обычно остаётся за скобками науки: что всё это значит для конкретного человека и его конкретной жизни? Его главная тема — нейропластичность: как мозг строит модель реальности и как эту модель можно менять. Очень позитивный ученый!

Я практикующий психоаналитик. Когда я слушала его интервью, несколько раз ловила себя на мысли: он описывает нейробиологическим языком то, о чём мы говорим в клинической практике каждый день. Два разных языка — одна картина. И вместе они дают кое-что практически ценное: не просто объяснение того, как устроен мозг, а несколько конкретных механизмов работы с ним.

О них и пойдёт речь.

Мозг — не зеркало реальности. Он её конструирует.

Начнём с неудобного: если мы убеждены, что реальность монолитна и дана нам в готовом виде, — дорога к изменению закрыта. Зачем что-то делать с собой, если всё уже определено? Зачем пересматривать убеждения, если они просто «отражают то, что есть»? Это не философский вопрос — это вопрос о том, возможно ли вообще меняться.

Нейробиология отвечает: реальность — не данность. Это конструкция.

Мозг заперт в черепной коробке. У него нет прямого контакта с миром — только сигналы, которые нужно интерпретировать. Он не отражает реальность, он её предсказывает: строит внутреннюю модель и сверяет её с поступающими сигналами. Когда сигнал совпадает с предсказанием — мозг почти не тратит энергии. Когда не совпадает — вспыхивает активность. Это и есть момент, в котором возможно изменение.

Иглмен говорит, что подумал об этом (я думаю все таки в других терминах, но идея такая) в восемь лет. Тогда он упал с крыши, падение длилось 0,6 секунды — но субъективно падение казалось долгим. Время растянулось. Значит, делает он вывод, «время» — не объективный контейнер, в котором мы существуем. Это конструкция восприятия. А значит и то, как мы воспринимаем самих себя, свои возможности, свои ограничения, — тоже не окончательный вердикт. Это модель. Модели можно обновлять.

Физика думала об этом тоже. Эйнштейн показал, что время относительно — оно зависит от скорости и гравитации, и для двух наблюдателей в разных условиях течёт по-разному. Ричард Фейнман шёл дальше: в квантовой механике уравнения одинаково работают в обоих направлениях времени. Привычная нам стрела времени — «вперёд» — это свойство нашего масштаба, а не закон природы. То, что мы принимаем за фундамент, оказывается при ближайшем рассмотрении одним из возможных способов смотреть на вещи — но не единственным. А значит — не окончательным.

Бион описал схожее изнутри психики. Он различал бета-элементы — сырой, непереработанный опыт, который ещё не стал мыслью, — и альфа-элементы, то есть тот же опыт, уже переработанный психикой в нечто, с чем можно думать, помнить, чувствовать. Между сознательным и бессознательным Бион описывал контактный барьер — полупроницаемую мембрану, построенную из альфа-элементов, которая регулирует, что проходит, а что остаётся непереработанным. Когда эта функция работает, человек способен мыслить о своём опыте. Когда она разрушена — опыт не осмысляется, а разряжается: в тело, в действие, в симптом. Бион обозначал эту атаку на способность познавать как «–К»: зависть к мышлению, разрушение самой возможности понимать.

Из этого вытекает главная мысль, которую стоит держать в голове дальше: то, как мы воспринимаем себя и мир, — это не факт, а результат работы. И эту работу можно менять.

Ты — не монолит. Ты — парламент.

Внутри нас нет единого «я», которое принимает решения. Есть 86 миллиардов нейронов, собранных в конкурирующие сети, каждая из которых тянет в свою сторону. Хочется съесть печенье. Хочется не поправиться. Компромисс: съем одно, но пойду в зал. Всё это — разные голоса одного внутреннего парламента.

Дело не в том, что в разных ситуациях мы ведём себя непоследовательно. И разные состояния — усталость, тревога, одиночество, воодушевление — буквально активируют разные нейронные сети. И эти сети по-разному оценивают одну и ту же ситуацию, по-разному взвешивают риски, по-разному хотят. Это не слабость характера. Это архитектура.

Грекам принадлежит заповедь «познай себя». Точнее было бы: познай себя во множественном числе.

Фрейд описывал это через динамику Ид, Эго и Супер-Эго. Ид (Оно) — источник влечений, работает по принципу удовольствия: хочу сейчас. Эго (Я) — посредник, который соотносит эти импульсы с реальностью, откладывает, перенаправляет, договаривается. Супер-Эго (Сверх Я) — интернализованная система требований, закона и запретов, голос, который оценивает, запрещает, дозволяет и осуждает. В норме это не конфликт, а живое динамическое напряжение — психика работает, когда между этими инстанциями идёт постоянный диалог. Конфликт в клиническом смысле возникает тогда, когда напряжение становится невыносимым и ведёт к симптому.

Понимание этой множественности — не повод объяснять себе любое решение устройством нейросетей. Это повод задать другой вопрос: как сделать так, чтобы в нужный момент побеждали те фракции, которые ведут нас туда, куда мы хотим? Воля — ненадёжный инструмент: она зависит от того же состояния, с которым должна бороться. Есть другой путь.

Контракт Улисса

В «Одиссее» Гомера есть сцена, когда Улисс приближается к острову сирен — существ, чьё пение было настолько прекрасным, что моряки бросались за борт. Улисс очень хотел услышать их, но выжить, конечно же! Он не стал бороться с желанием силой воли. Он приказал привязать себя к мачте, залить воском уши гребцам и плыть вперёд, что бы он ни кричал.

Это и есть контракт Улисса: в момент трезвого размышления ты создаёшь условия, которые ограничат свободу твоего будущего, менее трезвого «я».

Первое, что делают в «Анонимных алкоголиках» — просят вынести из дома весь алкоголь. Не потому что человек слаб. А потому что в другом состоянии он — другой человек с другими приоритетами. Убрать бутылку — значит сыграть на опережение. Или не покупать сладкое, никакое. Чтобы холодильник был полупуст, а полки с печеньем пустовали.

В быту это выглядит так: договорился бегать с другом каждое утро в семь. Купил курс с невозвратным депозитом. Убрал телефон из спальни. За каждым из этих решений — одна и та же логика: сегодняшний я создаёт структуру для завтрашнего.

В аналитической работе мы видим, что происходит, когда такой структуры нет. Пациент, у которого не сложились устойчивые внутренние договорённости с собой, не может воспользоваться собственными намерениями — они рассыпаются при первом изменении состояния. Контракт Улисса в таком случае — это внешний каркас вместо внутреннего. Временная опора, пока внутренняя структура только строится. В психоанализе это называется сеттингом – договоренностью о совместной работе, которая включает неизменные параметры в виде времени, места, стоимости, оплаты пропусков. Это и есть инвестиция в свое завтрашнее «я».

Трудности бывают разные

Но не всякое усилие развивает мозг. Трудность трудности рознь.

Есть порочная трудность — бессмысленная рутина. Перенести данные из одной таблицы в другую. Заполнить форму. Составить стандартный отчёт по шаблону. Усилие здесь есть, но мозг не строит ничего нового. Это потеря времени, замаскированная под продуктивность.

А есть добродетельная трудность — когда ты действительно не знаешь, как. Когда задача требует думать, а не исполнять. Когда ошибка — это информация, а не просто сбой. Именно здесь мозг прокладывает новые пути.

Ричард Фейнман умирал от рака в 1988 году. По воспоминаниям близких, в одну из последних ночей он лежал в больнице, смотрел на трещины в потолке и думал о строении вселенной. Не о том, что успел или не успел. О вселенной. Он говорил, что единственное, чего не смог бы себе простить — это остановить любопытство раньше, чем остановится дыхание.

Добродетельная трудность — это и есть организованное любопытство. Не героизм и не самоистязание. Намеренное помещение себя в ситуацию, где ответа ещё нет.

Есть и ещё один эффект, который стоит назвать. Мы инстинктивно ценим то, во что вложен труд. Настоящий бриллиант дороже синтетического — хотя химически идентичен. Текст, написанный самостоятельно, читается иначе, чем сгенерированный за секунду. Это не иррациональность. Это сигнал: усилие маркирует что-то значимое. И когда мы уклоняемся от добродетельной трудности, мы не просто теряем время. Мы не строим то, чем могли бы стать.

Другие люди — самая сложная задача для мозга

Ничто так не нагружает мозг, как другой человек. Потому что он непредсказуем. Никогда не знаешь, что он скажет, как отреагирует, что почувствует. Именно эта непредсказуемость — и есть нагрузка, которая держит мозг живым.

Исследование католических монахинь, которые согласились пожертвовать свои мозги науке после смерти, показало парадоксальную вещь: у части из них при вскрытии обнаружили физические признаки болезни Альцгеймера — но при жизни они не показывали никаких когнитивных нарушений. Они преподавали, несли ответственность, жили в общине с постоянным социальным взаимодействием до последнего. Их мозг строил новые пути быстрее, чем разрушались старые. Это и называется когнитивным резервом.

Когда человек уходит в изоляцию — добровольную или вынужденную — он не просто теряет компанию. Он теряет главный источник нейронной нагрузки. Мозг начинает работать на старых моделях, которые давно не обновлялись.

Но здесь есть кое-что важное, что выходит за рамки нейробиологии. Другой человек — это не просто «нагрузка» для мозга. Это единственная среда, в которой возможен определённый тип изменений: пересмотр ранних паттернов отношений. То, как мы строим связи с людьми, закладывается очень рано — и воспроизводится потом снова и снова, часто вне нашего сознательного контроля. Изменить это в одиночку практически невозможно: паттерн активируется только в отношениях, и пересмотреть его можно только там же.

Именно поэтому в аналитической работе исцеление идёт не через объяснение и не через инсайт сам по себе — а через построение нового типа отношений с аналитиком. Отношений, в которых постепенно становится возможным то, что прежде было невозможным: доверие, выражение агрессии без разрушения связи, переживание отвержения без катастрофы. И это не метафора — это буквально новые нейронные связи, которые потом начинают работать и за пределами кабинета. То, что Иглмен называет когнитивным резервом, в клинической практике мы видим как расширение репертуара отношений. И это обеспечивается неуклонным следованием заключенному контракту (ака Контракту Улисса).

Вместо заключения

Мозг пластичен. Это значит, что вы не зафиксированы. Не «такой от природы». Не «уже сложившаяся личность». Но пластичность — это не обещание лёгкого роста. Это приглашение к трудностям, к другим людям, к тому, что ещё не понято и не освоено.

Мозг меняется меньше не потом что не может. А потому что ему перестали давать поводы к таким изменениям.

Выбор — всегда за вами.

С уважением, ваша Анна Абрамова