«Лекции по психологии» Н. А. Васильева: Утерянный шедевр на стыке науки и трагедии

Вместо введения: кто такой Николай Александрович Васильев?

Перед нами удивительный исторический документ — не просто учебник психологии, а настоящий манифест экспериментальной науки начала XX века. Имя на обложке — Н. А. Васильев — сегодня известно немногим. А между тем Николай Александрович Васильев (1880–1940) был не просто преподавателем Казанских Высших женских курсов. Он был выдающимся русским логиком, философом, психологом, поэтом-символистом и переводчиком. Его отец — известный математик, мать — врач. Сам он получил и медицинское, и историко-филологическое образование в Казанском университете.

Но главное — Васильев был одним из тех редких мыслителей, которые опередили своё время на десятилетия. В 1908–1912 годах он создал «воображаемую логику» — первую в мире неклассическую логику, отказавшуюся от закона исключённого третьего. Он сам проводил параллель между своим открытием и «воображаемой геометрией» Лобачевского. По сути, Васильев предвосхитил появление паранепротиворечивых логик задолго до того, как эта тема стала разрабатываться на Западе.

Трагедия его жизни неразрывно связана с историей России. В 1914 году, в год издания этой книги, он был призван на фронт. Там он получил тяжёлую психическую травму — и следующие двадцать лет своей жизни провёл в психиатрических лечебницах. Большевики уволили его из университета в 1922 году. Он умер в 1940 году; место его захоронения неизвестно. Имя Васильева было возвращено в науку только в 1960-х годах, уже после его смерти. Таким образом, книга, которую мы держим в руках — «Лекции по психологии», изданные в Казани в 1914 году, — это голос молодого, полного сил гения, стоящего на пороге собственного безумия и мировой катастрофы. Эта трагическая подоплёка придаёт его строгим, даже суровым, рассуждениям об объективности науки и разуме особую, щемящую глубину.

Психология как естественная наука: позиция Васильева

Книга открывается не с традиционного введения о предмете психологии, а с дерзкого методологического манифеста. Васильев заявляет, что психологию невозможно строго отграничить от естествознания, и в этом — её сила, а не слабость. Он пишет: «Предметъ психологіи — психическое не можетъ быть строго отграничено отъ физическаго — предмета естественныхъ наукъ, а сл?довательно и психологія не можетъ быть отграничена отъ естественныхъ наукъ». И далее: «Ощущенія цв?та, ощущенія звуковыя, ощущенія движенія и вс? вообще ощущенія — суть заразъ и психическія и физическія явленія; психическія потому, что мы воспринимаемъ б?лый цв?тъ ст?ны, физическія потому, что онъ является качествомъ чего-то вн?шняго для насъ».

Эта позиция принципиально важна. Васильев настаивает на том, что психолог должен быть чужд субъективизму нормативных наук (логики, эстетики, этики), которые оценивают явления с точки зрения истины, красоты и добра.

Четыре силы сознания: собственная система Васильева

Вместо того чтобы присоединиться к какой-либо из существующих школ (вульгарному материализму, спиритуализму Вундта или ассоцианизму), Васильев предлагает собственную оригинальную классификацию. Он выделяет четыре основные силы или закона сознания.

Первая сила — «психическое сліяніе». Это способность сознания объединять разрозненные ощущения в целостные восприятия и понятия. Он подчёркивает, что в сознании взрослого человека нет простых ощущений — есть только сложные восприятия, продукты этого слияния.

Вторая сила — «психическое разложеніе» или внимание. Васильев чётко различает сознание и внимание — различие, которое, как он с горечью замечает, путают даже такие корифеи, как Вундт. «Сознаніе не им?етъ степеней, — пишет Васильев, — вниманіе ихъ им?етъ». Нельзя сказать, что одно познавание более сознательно, чем другое — как нельзя сказать, что одно явление более реально. Но можно и нужно говорить о большей или меньшей ясности, отчётливости, которая создаётся вниманием.

Третья сила — память. Васильев определяет её как «вліяніе прошлыхъ состояній сознанія на настоящія». Он подробно разбирает законы ассоциации, но при этом вносит важное уточнение: ассоциации по сходству не являются первичными. «Сходство есть вещь относительная, — утверждает он. — Н?тъ такихъ двухъ представленій, между которыми наше сознаніе не установило бы какого нибудь отношенія, какого нибудь сходства, если только взглянуть на нихъ съ опред?ленной точки зр?нія». Сходство, по Васильеву, — это не свойство самих представлений, а результат деятельности внимания, которое выделяет в них определённые черты.

И наконец, четвёртая сила — «ц?лестремительность». Это, пожалуй, самая оригинальная часть его системы. Васильев утверждает, что сознание всегда стремится к восстановлению нарушенного равновесия. Он описывает это так: «Всякое душевное движеніе есть нарушеніе психическаго равнов?сія, и вс? пертурбаціи, которыя они вызываютъ въ нашей душевной жизни, суть только посл?довательныя приближенія къ психическому равнов?сію». Гнев, желание, любовь, даже мышление — всё это разные проявления одной и той же целестремительной силы. «Разумъ и воля по самому существу своему одно и то-же, — заключает Васильев. — Разумъ есть ц?лестремительность въ области познаванія. Воля — есть ц?лестремительность въ области чувства».

Одна из самых сильных сторон книги — подробный и беспристрастный разбор современных Васильеву психологических направлений. Он выделяет четыре главных школы, каждая из которых, по его мнению, абсолютизирует одну из четырёх сил сознания.Вундта он хвалит за эксперимент, но критикует за «апперцепцию», называя её «стыдливымъ обозначеніемъ для души». Ассоцианистов — за пассивность: «Во сн? д?йствуетъ только память, но въ бодрственномъ состояніи вниманіе и ц?лестремительность постоянно контролируютъ ассоціаціи». Джемса — за игнорирование внимания и сведение психики к простым состояниям.

«Каждое заблужденіе содержитъ въ себ? зерно истины. Истиной же будетъ совокупность заблужденій, у которыхъ отняты ихъ преувеличенія».

Физиология мозга: фундамент психики

Физиологическая часть книги поражает своей осведомлённостью и смелостью. Васильев подробно описывает строение и функции нервной системы, опираясь на новейшие для того времени исследования. Он пишет о рефлекторной дуге, о спинномозговых рефлексах, о центрах продолговатого мозга (дыхательном, сердечном), о мозжечке (координация движений и равновесие), о четверохолмии (зрительные центры).

Он знает открытия Брока (центр речи в третьей лобной извилине) и Вернике (сенсорная афазия при поражении первой височной извилины). Он упоминает работы Фритча, Гитцига и Мунка по электростимуляции коры и удалению зрительных центров у собак. Он излагает теорию Флексига о «сочетательных центрах» (переднем и заднем), связывая задний с памятью, а передний — с целестремительностью.

Но главное — Васильев подробно излагает теорию Теодора Мейнерта, знаменитого психиатра и анатома мозга, который пытался свести всю психическую деятельность к комбинации рефлексов. Васильев цитирует схему Мейнерта: «Вс? т? явленія, которыя челов?къ можетъ совершить, совершались первоначально въ форм? простыхъ рефлексовъ безъ участія коры мозга и безъ участія сознанія». Кора лишь «сообщаетъ» рефлексы между собой, превращая их в психорефлексы. «Поэтому наша сознательная жизнь есть н?что врод? механическаго фортепьяно, которое совершенно механически разыгрываетъ самыя сложныя и разнообразныя мелодіи», — так Васильев пересказывает взгляд Мейнерта.

Однако сам Васильев не до конца согласен с этой редукцией. Не только внешний мир через познавания, но чувства, страсти, желания и настроения руководят нашими действиями. С этой поправкой Васильев принимает гениальные теории Мейнерта, но отказывается от их крайнего механистического истолкования.

О рефлексах и Павлове: не случившаяся встреча

Здесь необходимо сделать важное отступление. В книге Васильева 1914 года нет ни одного упоминания Ивана Петровича Павлова и его учения об условных рефлексах. Почему? Хронологически Павлов уже работал в этой области: в 1903 году он выступил в Мадриде с докладом «Экспериментальная психология и психопатология на животных», а в 1904 году получил Нобелевскую премию. Однако для психологов-философов типа Васильева Павлов оставался физиологом, который ставит опыты на собаках и измеряет слюну. А они, психологи, занимались «чистым сознанием» и интроспекцией. Павловский метод казался слишком грубым для изучения психики.

Но парадокс в том, что вся физиологическая часть книги Васильева — это идеальный фундамент для павловского учения. Васильев блестяще излагает именно ту физиологию рефлексов, которую Павлов довёл до логического завершения, отождествив «психическое слюноотделение» с физиологическим условным рефлексом и отказавшись от термина «психическое» в пользу объективного «поведения». Васильев, как и Павлов, знает о торможении и «сшибке» нервных процессов. Но Васильев не делает последнего шага — для него рефлекс остаётся физиологией, а мысль — психологией. Павлов совершает революцию именно в этом пункте. Таким образом, книга Васильева — это срез «дореволюционной» физиологической психологии, показывающий, как учёные до Павлова стояли на пороге открытия, но не решались перешагнуть черту.

Психика животных, растений и проблема чужого сознания

Васильев смело вторгается в область, которую многие психологи предпочитали обходить стороной, — вопрос о психике животных и растений. Он занимает последовательную скептическую позицию: «Н?тъ научныхъ объективныхъ признаковъ одушевленія, и поэтому въ ряду живыхъ существъ мы вольны начинать приписывать имъ сознаніе, гд? намъ заблагоразсудится, но и не должны выдавать ихъ за научныя данныя. Все это будутъ акты в?ры, а не знанія».

Он критикует российского зоопсихолога Вагнера, который категорически утверждал, что у червей и насекомых не может быть сознательной деятельности. «Почему мы будемъ приписывать сознаніе какому-нибудь глупому и малоподвижному млекопитающемуся и отрицать его у подвижныхъ муравьевъ или пчелъ, которые удивляютъ насъ своими удивительно организованными обществами?» — вопрошает Васильев.

Ещё более радикально он высказывается о психике растений. Он подробно излагает аргументацию Фехнера (книга «Nanna oder ?ber das Seelenleben der Pflanzen»), который доказывал, что растения обладают сознанием, хотя и совершенно иного типа, чем животные. У растений, по Фехнеру, нет памяти, нет прошлого и будущего — только чистое настоящее. «Грезы поэтовъ и мистиковъ о сознаніи безъ памяти, о жизни безъ страшныхъ уколовъ прошлаго, безъ тревоги за будущее можетъ быть осуществляются въ недоступномъ для насъ сознаніи какой-нибудь лиліи или купавы?» — пишет Васильев.

Лично Васильев склоняется к тому, что сознание присуще всей материи — это позиция панпсихизма.

Теория автоматизма и проблема чужого сознания

Васильев излагает теорию автоматизма: все внешние проявления чужой духовной жизни могут быть объяснены материальными причинами, если признавать за душой роль пассивного зрителя. Он цитирует Джемса: «Если-бы мы знали совершенно в?рную систему рецептовъ и абсолютно вс? условія окружающей среды, то мы могли бы показать, почему въ изв?стный періодъ его жизни перо его чернило листъ».

Отсюда следует парадоксальный вывод: существование чужого сознания нельзя доказать логически. «Если-бы кто сталъ утверждать, что у него мозгъ случайно соединенъ съ сознаніемъ, а у другихъ людей им?ется только одинъ мозгъ, и вс? остальные люди суть только живые автоматы, то его логически никто бы опровергнуть не могъ». Вера в чужое сознание — акт не логического, а метафизического познания. Тем же путём возникает и вера в Бога.

Иллюзии, галлюцинации и собственный опыт

Васильев различает три вида ложных восприятий. Иллюзия — искажение реального ощущения (шум моря слышится как речь). Галлюцинация — восприятие без объекта (Лютер видел черта, Флобер ощущал вкус мышьяка). Псевдогаллюцинация (понятие русского психиатра Кандинского) — образ, яркий как восприятие, но не проецирующийся вовне.

Васильев описывает собственный опыт: перед сном, после напряжённой работы, у него возникали яркие лица незнакомых стариков. «Я любовался этими образами, какъ мы любуемся хорошо загримированными актерами. Но я все время чувствовалъ, что это образы, вид?лъ ихъ д?йствительно внутренними очами и ни на мигъ не объективировалъ ихъ».

О пространстве

Васильев анализирует Канта: «Кантъ первый взглянулъ на пространство, какъ на продуктъ психологическій, и въ этомъ его безсмертная заслуга». Пространство — не ощущение и не понятие, а форма сознания, продукт равновесия сил слияния и разложения.

Итог

«Лекции по психологии» — уникальный документ. Это голос молодого гения, который на пороге войны и собственного безумия пытается создать объективную науку о душе. Книга не даёт ответов, но даёт метод — честный, критический, синтетический. Васильев соединяет физиолога, философа, клинициста и поэта. В этом — его непреходящее значение.

Телеграм: t.me/ainewsline

Источник: vk.com

Комментарии: