Язык – не результат одного акта творения

Язык – не результат одного акта творения. Это важно понимать, потому что привычка видеть в языке целостную систему скрывает от нас его подлинную природу. Скорее всего, язык сформировался как конечный результат параллельного развития нескольких разнородных систем, которые возникали в разное время, в разных местах и по разным причинам. Каждая из этих систем имела свою мотивацию, свое назначение, свою внутреннюю логику. Постепенно они сближались, перекрывались, сплавлялись воедино — и то, что мы сейчас называем языком, есть итог этого длительного процесса синтеза.

Эта идея имеет точные аналогии в других сферах. В биологии существует концепция эндосимбиоза: эукариотическая клетка возникла не как единая структура, а как результат слияния нескольких самостоятельных организмов. Митохондрии когда-то были отдельными бактериями, которые вошли в состав более крупной клетки и утратили самостоятельность, но сохранили свою функцию. Современный организм выглядит как единое целое, но внутри него переплетено огромное количество разнородных процессов, которые когда-то существовали обособленно. Язык устроен так же. Он кажется нам единым механизмом, но на самом деле представляет собой сплав различных коммуникативных систем, каждая из которых сохраняет следы своего происхождения.

На ранних этапах развития человечества могли существовать разные формы общения одновременно. С одной стороны, возникала устная речь в виде криков — биологически детерминированных сигналов, подобных тем, что издают приматы. Эти сигналы были генетически обусловлены, жестко связаны с определенными ситуациями и эмоциями. Постепенно, с увеличением объема оперативной памяти, эти простые крики усложнялись, обретали вариативность, начинали передавать более тонкие оттенки значений. Параллельно с этим развивалась жестовая система, близкая той, что используют шимпанзе: коммуникация через мимику, движения тела, позы. Эта система оперировала пространственными и визуальными образами, дополняя и иногда заменяя звуковые сигналы.

Одновременно появлялись первые наскальные рисунки, потом - петроглифы. Изначально это были простые отпечатки ладоней, затем — изображения животных, сцены охоты, магические символы. Эти изображения работали как ритуальные знаки, фиксировали важные события, передавали знания через поколения. Из них постепенно складывались более сложные знаковые системы — пиктограммы, иероглифы, клинопись. Письменность в этом смысле —результат эволюции визуальной коммуникации, которая шла параллельно с устной речью и жестами.

Важно, что эти пути развивались независимо друг от друга, но постепенно начали взаимодействовать. Жесты обогащали устную речь, рисунки фиксировали то, что невозможно было передать звуком, звуки давали имена изображенным объектам. Этот процесс синтеза шел медленно, но неуклонно. В результате возникла система, в которой мотивы и назначения отдельных частей изначально были разными, но которая теперь функционирует как единое целое.

Параллельно с ритуальными и символическими функциями развивалась и утилитарная потребность в фиксации информации. Письменность во многом возникла из нужд торговли: необходимость записывать, кому сколько коров принадлежит, сколько товаров продано, сколько осталось. Таким образом, одна и та же система знаков служила одновременно для передачи смыслов и для бухгалтерии, для магии и для практического учета. Эта разнородность сохранилась в языке до сих пор. Мы используем язык для выражения эмоций и для составления договоров, для создания поэзии и для написания инструкций, для молитвы и для оскорбления. Все эти функции укоренены в разных источниках, но сейчас они переплетены настолько плотно, что мы воспринимаем их как естественные проявления одного механизма.

Если рассматривать культуру как систему обмена сообщениями, становится очевидно, что в ее основе лежат именно эти сообщения. Люди обладают определенными структурами в мозгу, которые порождают сообщения, а эти сообщения циркулируют между людьми, модифицируются, формируют общие смысловые поля. Произведения искусства — картины, скульптуры, архитектура — также являются частью этого процесса. Они фиксированы, имеют определенную форму, могут быть интерпретированы. По сути, они представляют собой тексты в широком смысле слова.

Изначально большинство форм общения использовали исчезающие сообщения. Жест, звук, выразительный взгляд — все это исчезает сразу после передачи. Оно может сохраниться только если его специально зафиксировать другим сообщением: повторить, описать, записать. С появлением способа фиксации ситуация меняется коренным образом. Текст остается неизменным, хоть его интерпретация и может меняться. Появляется возможность создавать очень большие и сложные сообщения, содержащие множество смыслов, которые невозможно удержать в оперативной памяти целиком. Текст становится бустером для мышления: он позволяет вынести сложную мысль во внешний мир, разложить ее на части, переосмысливать, возвращаться к ней, дополнять и уточнять.

Все эти пути — устная речь, жесты, рисунки, ритуальные символы, письменность, произведения искусства — изначально возникали раздельно, но затем постепенно сближались, синтезировались и сплавились в единый феномен. Язык становится тем местом, где сходятся разные мотивы и разные функции, которые ранее были разнесены во времени и пространстве.

Люди говорят по разным причинам, и эти причины не сводятся к единой цели. Самая очевидная мотивация — обмен информацией. Но рядом с ней существует множество других. Люди говорят, чтобы выразить эмоции, не потому что это нужно, а потому что эмоции требуют выхода. Это могут быть непроизвольные звуки, выкрики, бессмысленные восклицания, а также вполне осмысленная речь. Многие люди говорят просто так, не задумываясь о содержании, и это тоже часть языковой активности. Здесь проявляется потребность в социальных взаимодействиях, потребность в контакте, потребность выразить свое эмоциональное состояние.

При этом люди могут осознанно замечать, что речь приносит пользу, и использовать это целенаправленно. Возникают новые мотивы, связанные с осознанным воздействием на других. Смысл становится орудием, умение понимать – уязвимостью. Если человеку нужно что-то получить от другого, он может использовать речь, чтобы приказать, убедить, манипулировать. Это тоже проявление эмоций, но уже через сознательную обработку. Часть людей манипулирует неосознанно: они не планируют воздействие, но их эмоциональное состояние и привычки автоматически формируют определенный язык общения. Все это создает конгломерат мотиваций, которые переплетаются и влияют друг на друга.

Реакции на эти мотивации сами порождают новые мотивации. Если кто-то пытается манипулировать или приказывать, мышление и язык могут быть мотивированы не тем, чтобы понять, а наоборот, не понять. Человек может искажать сообщение собеседника, избегать его приказов, обходить его желания, пытаться избавиться от социальной нагрузки, которая заставляет прислушиваться к эмоциям и потребностям другого. И наоборот, если человек говорит что-то сложное или на другом языке, то язык слушающего может быть мотивирован именно тем, чтобы понять. Он начинает строить такие конструкции, которые заставляют собеседника уточнять, пересказывать, развертывать свои мысли. Это порождает новые запросы, новые вопросы, новые формулировки.

В итоге возникает очень сложная, разнородная структура, в которой множество мотиваций взаимодействуют друг с другом, создают новые узлы интерпретации, формируют меняющуюся, разрастающуюся сеть смыслов. Эта сеть постоянно возвращается к себе, порождая новые эмоциональные отклики, новые мотивации, новые формы выражения, и все это продолжает накапливаться в языке как в сложном, разнородном и одновременно целостном явлении.

Важно, что во всем этом переплетении причин и следствий, в формах, которые приобретают сообщения и те структуры, которые ими создаются в головах людей, появляются новые причины того, почему люди говорят. Сообщения сами по себе содержат в себе источник действия для того, кто сообщение поймет. Мы социальны, мы приспособлены понимать других и реагировать на это, поэтому любое чужое слово, понятое нами, вызывает в нас отклик в виде действия. Это одна из причин, наряду с остальными, почему люди говорят: они неизбежно отвечают друг другу, и в этом смысле любое действие является речью, в каком-то смысле заявлением. Нагромождения скопившихся в памяти людей чужих сообщений создают все новые и новые вторичные и третичные двигатели общения, которые выполняют ту же функцию, что и изначальный элементарный перводвигатель речи. Это работает как фрактал.

Неправильно спрашивать, зачем люди говорят; правильнее спросить, почему они говорят. Речь имеет механизм, а не цель. Это следствия причин, а не что-то обладающее функцией и направлением. Хотя содержание речи может быть целенаправленным. Здесь заключен парадокс: целенаправленность — это вид нецеленаправленного действия. Речь происходит по причинам, и потому может возникать то, что вообще не будет усвоено другими. Взаимопонимание людей — тоже случайность. Сохраняется и передается то, что может быть понято; если человек транслирует что-то непонятное, оно исчезает. Здесь работает тот же отбор, что и в биологии: может появиться все что угодно, но выживают только механизмы, соответствующие внешним условиям и законам природы.

Может быть произведено все что угодно: эмоция, возникшая в человеке, проходит по нейронным путям, ответственным за речь, и высвобождается в виде сообщения. Если это сообщение становится осмысленным для другого человека, он его воспринимает и усваивает в соответствии со своими собственными предрасположенностями и глубокими путями. Это всегда приводит к тому, что он понимает по-своему.

Однако постоянные циркуляции сообщений, благодаря каким-то общим моментам и сложным механизмам, привели к тому, что все это разнообразие выкристаллизовалось в четкие структуры, общие для разных людей. Это отдельный вопрос: почему уникальность каждого опыта в конечном итоге привела к появлению ограниченного количества общих структур. Общие биологические условия создают подобные нейронные структуры. Эмерджентные живые формы ограничены в числе для конкретных условий, поэтому часто похожи друг на друга. Дети усваивают паттерны мышления от родителей, и это передается поколение за поколением. Некоторые паттерны оказываются сильнее, некоторые люди — более влиятельными; то, что они транслируют, лучше понимается и усваивается другими. Эти особо эффективные люди становятся источником общих закономерностей и форм для остального общества.

В начале были первые глубокие пути, созданные общими условиями жизни. Они отражали закономерности физического мира — от законов физики до социальных иерархий, от взаимодействия родителей с детьми до взаимодействия с окружающей средой. Эти первые условия создали первые глубокие пути в структуре личностей людей. Возможно, именно поэтому общие формы существовали с самого начала: мир един для всех.

Как развивается речь у конкретного человека? Маленький ребенок сначала не говорит; он издает звуки, выражающие эмоции и желания. Эмоция выражается в действии, либо в слове, которое также является действием. Затем он начинает произносить первые слова, которые определяются его эмоциями и потребностями: дай, мама, папа, пить, вкусно — это буквальные проявления желаний и эмоций. Появляются первые предложения, усваиваемые от родителей и также выражающие эмоции и оценки.

Ребенок ощущает что-то — возмущение, страх или другую эмоцию — и эта эмоция ищет выхода. Раньше она выражалась только слезами, плачем или криком; теперь она облекается в словесные конструкции. Здесь задействованы нейронные пути, сформировавшиеся в процессе обучения. Когда ребенок запоминает словесные конструкции от родителей, они связываются с их значениями и соответствующими эмоциями: слово плохо связано с грустью, яблоко — с самим яблоком, хочется — с желанием. Слова связываются с действиями других людей, с их оценками: он молодец, потому что сделал мне приятно, или он плохой, потому что мне было больно.

Так формируется сеть оценок. Когда возникает определенная эмоция, она снизу вверх активирует формирующуюся нейронную сеть, зажигает соответствующие слова, делая их активными; они стремятся к выражению через речь. Эмоция активирует наиболее вероятные структуры, определяемые опытом ребенка; входящая эмоция течет по наиболее удобным путям в соответствии с контекстом ситуации и нейронной топографией мозга. Этот активированный путь становится словесной конструкцией, которую ребенок выражает.

По мере развития эти конструкции усложняются, обрастают новыми сетями, сращиваются с другими структурами. Рефлексия добавляет новые слои. Благодаря рефлексии человек создает новые связи, которые препятствуют прямому выражению первоначальной эмоции, перенаправляя ее на другие нейронные сети. Например, ребенок несколько раз выражал гнев в ответ на обиду и получал ответный удар — большую агрессию. Так образуется связь: так поступать нельзя. Теперь, когда возникает гнев, он сосуществует со страхом. Эмоция гнева активирует сеть, которая уже связана с негативным опытом; воспоминание о боли активирует ожидание боли и запускает страх, который тормозит исходное поведение.

Однако само подавление такой конструкции болезненно: напряжение не разряжается, что создает предрасположенность к восприятию новых смыслов. Болезненный конструкт, структурно и эмоционально напряженный, резонирует с определенным типом сообщений, которые человек может воспринять. Так выстраивается предрасположенность к определенным интерпретациям.

Источник: vk.com

Комментарии: