Кризис совместности

Мы живём в эпоху, когда один из самых древних вопросов человеческого существования — зачем быть вместе? — впервые звучит всерьёз — как честное недоумение миллионов людей, которые обнаружили, что быть одному стало проще, дешевле и, кажется, эффективнее, чем быть с кем-то. Совместность — некогда настолько очевидная, что о ней не спрашивали, как не спрашивают, зачем дышать, — вдруг потребовала обоснования. И это, если вдуматься, событие колоссального масштаба.

Признаки повсюду, и они не сводятся к социологическим трендам. Семья, которая столетиями была единицей выживания — экономической, бытовой, эмоциональной, — теряет эту роль: один человек с доставкой еды и удалённой работой бытово самодостаточен. Разработка, которая требовала команды из двадцати инженеров, сжимается до двух человек с ИИ-ассистентом. На линии боевого соприкосновения дрон заменяет отделение. Даже в таком, казалось бы, насквозь коллективном деле, как горный поход, трудность поменяла адрес: благодаря современной экипировке, спутниковой навигации и мгновенной связи один человек проходит маршруты, которые ещё двадцать лет назад требовали группы, — и теперь сложнее не пойти одному, а собрать людей, удержать их вместе, принять чужой ритм, вынести чужую медленность. Повсюду работает один и тот же механизм: то, что раньше требовало группы, теперь требует устройства.

И вопрос, который из этого рождается, звучит обезоруживающе просто: если можно одному — зачем вместе?

Чтобы по-настоящему ответить на этот вопрос, нужно выйти за пределы привычных рамок — социологических, психологических, экономических. Нужен другой масштаб оптики, и здесь помогает одна теоретическая рамка, которую стоит хотя бы коротко обозначить: теория генезиса мышления.

Суть её вот в чём. Мышление — не одна и та же способность, данная человеку раз и навсегда, которую он просто развивает и совершенствует. У мышления есть история форм. За десятки тысяч лет человечество прошло через несколько радикально различных способов думать, и каждый такой способ — это целый режим: иначе устроены язык, память, институты, отношение к миру и к другому человеку. Эти режимы можно назвать стадиями — от самого раннего, телесно-миметического, где мышление ещё неотделимо от тела и ритма, через мифо-ритуальное, где работу мысли берёт на себя символ, миф и обряд, через архивно-цивилизационное, где появляются письменность, закон и институт, через логоцентрическое мышление греческого типа, через личностно-герменевтическое, где рождается фигура автора и внутренний мир, — к научно-операциональному мышлению, в котором мы по преимуществу находимся сегодня.

Ключевое: это не лестница прогресса, где каждая следующая ступень «лучше» предыдущей. Каждая стадия — полноценный способ быть в мире, со своими возможностями и со своими слепыми пятнами. И каждая предыдущая не исчезает — она сохраняется как живой слой, как нижний этаж здания, без которого верхние обрушатся.

Но есть одна закономерность, которая проходит сквозь все стадии и которая прямо касается нашего вопроса о совместности. На каждой стадии мышление выносит часть собственной работы на внешнего посредника — на медиатор. Письменность берёт на себя память. Печатный станок — тиражирование. Научный метод — проверку. Компьютер — вычисление. Каждый раз, когда это происходит, что-то, для чего раньше нужен был живой человек рядом — старейшина, хранивший предание; писец, копировавший свиток; коллега, проверявший расчёт, — оказывается делегировано устройству, институту, процедуре. И каждый раз возникает ощущение, что люди стали чуть менее нужны друг другу.

То, что мы переживаем сейчас — GPS вместо проводника, ИИ вместо команды, платформа вместо сообщества — это предельная острота того же самого закона: внешний посредник впервые дотянулся до порождения текста, координации действий, принятия решений. Впервые он касается того, что казалось неотчуждаемо человеческим. И впервые вопрос «зачем другой человек?» звучит как бытовой вопрос, на который у многих действительно нет ответа.

Но здесь и скрывается ловушка — глубокая, почти невидимая.

Вопрос «зачем быть вместе?» предполагает, что совместность — это функция. Что-то, что приносит пользу, решает задачу, обеспечивает выживание, а когда задача решена иначе — становится необязательным. Группа в походе нужна ради безопасности; безопасность обеспечена экипировкой; следовательно, группа не нужна. Силлогизм безупречен — и при этом в нём что-то глубоко не так, и тот, кто задаёт вопрос, чувствует это, иначе бы не спрашивал.

Не так вот что. Совместность — не одна из функций мышления, которую можно вынести на посредника наряду с памятью и вычислением. Совместность — это основание, из которого мышление вообще родилось.

Борис Поршнев — один из самых недооценённых русских мыслителей XX века, палеопсихолог, историк, антрополог — потратил жизнь на то, чтобы показать одну вещь: мышление по происхождению интерпсихично. Это значит: люди не сначала научились думать, а потом решили объединиться, потому что так удобнее. Было ровно наоборот. Сначала было «между» — сложнейшая система взаимных воздействий между особями, давление друг на друга, торможение и растормаживание, — и уже из этого «между», как вторичный эффект, как побочный продукт невозможного давления, возникло то, что мы называем мышлением. Лев Выготский, двигаясь с другой стороны — со стороны детской психологии, — пришёл к формуле, которая по-настоящему до сих пор не осознана: каждая высшая психическая функция существует дважды — сначала как отношение между людьми и лишь потом как внутренняя способность индивида. Сначала мать и ребёнок удерживают внимание вместе — и лишь потом ребёнок удерживает его сам. Сначала речь обращена к другому — и лишь потом становится внутренней речью, инструментом одинокого мышления.

Из этого следует нечто, от чего бытовой вопрос «зачем быть вместе?» переворачивается с головы на ноги. Способность думать в одиночку — это поздний, производный навык. Одиночное мышление — результат тысячелетий совместного. И когда мы спрашиваем «зачем быть вместе, если я могу один?» — мы спрашиваем это тем самым мышлением, которое стало возможным только потому, что когда-то, на заре, никакого «одного» не было — было только «вместе».

Речь не о том, что предки жили стаями — дескать, и нам велено. Речь о другом: одиночное мышление продолжает питаться совместностью, даже когда кажется полностью автономным. Язык, на котором мы думаем — чужой, усвоенный, пришедший извне. Категории, которыми мы членим мир — унаследованные, выращенные в культуре, в диалоге, в споре. Даже внутренний монолог, как показал Выготский, сохраняет структуру диалога — мы спорим сами с собой, потому что мышление помнит, что когда-то спорили двое.

И вот что открывается, если посмотреть на историю мышления через эту оптику: каждая стадия по-своему выстраивала совместность, каждая создавала своё «мы» — и каждый раз это «мы» казалось изнутри единственно возможным.

На самой ранней стадии — кооперативно-миметической, уходящей в глубину палеолита, — совместность держалась ритмом и телесной синхронизацией. Это не метафора и не «тимбилдинг»: тело думало вместе с другими телами, через совместное движение, полиритмию, ритуальную координацию. Одиночка здесь — не герой, а катастрофа, потому что один голос не порождает полифонию, а именно полифония и была формой мышления на этой стадии.

Когда мышление научилось опираться на символ — на миф, ритуал, священный образ, — совместность перестроилась. Ритуал стал машиной «мы»: те, кто вместе прошли через инициацию, через мистерию, через жертвоприношение, связаны иначе, чем те, кто просто рядом стояли. И эта связь требовала физического присутствия, телесного соучастия — наблюдение со стороны не работало.

С появлением письменности, закона, архива возникло «мы» нового типа — способное пережить поколения. Институт, государство, цивилизация — формы совместности, не зависящие от личного знакомства: можно принадлежать к «мы» с людьми, которых никогда не видел и которые умерли тысячу лет назад. Колоссальное расширение — и колоссальная потеря: «мы» становится безличным.

Греческий полис собрал совместность вокруг логоса — рассуждения, аргумента, публичного спора.

Впервые «быть вместе» означало думать при свидетелях, выставлять свою мысль на суд другого — и принимать суд.

Личностно-герменевтическое мышление, выросшее в пространстве библейской и патристической традиции, довело совместность до предельной персональности: «мы» здесь — встреча двух лиц, каждое из которых незаменимо. Текст становится собеседником, и чтение превращается в форму совместности с автором, которого, может быть, уже нет в живых, но чей голос продолжает звучать.

Научное мышление выстроило совместность вокруг метода: «мы» — это те, кто разделяет протокол проверки. Воспроизводимость эксперимента, рецензирование, научное сообщество — всё это формы совместного мышления, но настолько опосредованные процедурой, что личное присутствие и даже знакомство становятся необязательными.

И вот наша стадия — информационно-сетевая, платформенная — довела это опосредование до предела. Совместность есть, она огромна по масштабу — миллиарды людей связаны в сети, — но опосредована до неузнаваемости. Платформа координирует, алгоритм подбирает собеседников, ИИ подменяет коллегу. Совместность стала невидимой, вынесенной, делегированной — и тогда-то и возникает иллюзия: раз я не вижу, зачем мне другой, — значит, он не нужен.

Но одинокий мыслитель — это миф, который эпоха научного рационализма рассказала сама о себе. Автономный рациональный субъект, самодостаточный cogito, «я мыслю, следовательно, я существую» — это не описание реальности, а самоощущение эпохи, принявшей себя за универсальную норму. Декарт мог сказать «я мыслю» только потому, что до него тысячи лет мыслили вместе — и язык, на котором он мыслил, и логика, которой он пользовался, и сам жест сомнения, который он превратил в метод, — всё это пришло из совместности, из долгой истории людей, думавших друг с другом и друг против друга.

Когда экипировка и навигация сделали одиночку в горах автономным — это не значит, что группа стала не нужна. Это значит, что стала не нужна группа в её утилитарной функции: нести, страховать, ориентировать. Но утилитарная функция — самый верхний, самый легко отчуждаемый слой совместности. Под ним лежит то, что ни экипировка, ни ИИ, ни платформа взять на себя не могут: опыт столкновения с чужим ритмом, с чужой скоростью, с чужим способом видеть тропу. Именно это столкновение — трудное, раздражающее, замедляющее — и есть то пространство, в котором мышление продолжает расти. Потому что мышление растёт именно там, где трудно — где нужно удержать своё и чужое одновременно, не сливая и не отбрасывая.

И тогда кризис совместности, с которого мы начали, звучит совсем иначе.

Трудность совместного бытия — не побочный эффект, не досадное препятствие на пути к эффективности. Она, возможно, и есть то единственное, ради чего совместность не может быть вынесена до конца. Потому что вынести можно функцию — память, навигацию, координацию, даже порождение текста. Но нельзя вынести то, что делает другой человек, когда он не помогает тебе, а мешает — самим фактом своего присутствия, своей инаковости, своего иного темпа. Эта помеха — сигнал, и, может быть, самый важный из всех: именно из неё, из невозможности быть одному, из необходимости иметь дело с тем, кто не ты, мышление когда-то и родилось.

Те, кто сегодня собирается в чайных и мастерских, пьёт мате и разговаривает допоздна; те, кто тащит группу в горы, хотя одному было бы проще и быстрее; те, кто строит клубы, школы, маленькие сообщества — они делают кое-что поважнее ностальгии по старым формам, где группа была нужна для выживания. Они, сами того не всегда осознавая, нащупывают новую форму «вместе» — такую, которая нужна для того, чтобы мышление не схлопнулось в монолог. Потому что монолог — даже самый блестящий, даже усиленный всеми посредниками мира — рано или поздно начинает говорить сам с собой.

А вот чем именно этот новый способ быть вместе будет отличаться от всех предыдущих, какую форму он примет, как совместность перестроится в мире, где её утилитарные основания рассыпались, — этого пока не знает никто.

Возможно, его контуры проступят не в теории, а в практике — в тех самых чайных, клубах и маленьких сообществах, которые сегодня кажутся необязательными, но почему-то упорно продолжают возникать, вопреки всей логике автономного мира.

Телеграм: t.me/ainewsline

Источник: vk.com

Комментарии: