Кому в лингвистике жить хорошо?

Структурализм изучает язык как систему чистых отношений между абстрагированными единицами, отделёнными не только от человека, но и от «хаотичной и непостоянной» речи. Сосредотачиваясь на изучении «языка в себе и для себя» и провозглашая приоритет синхронии над диахронией, структурализм позволяет изучать наиболее общие свойства языка, причём с помощью безупречной методологической и терминологической «аппаратуры». Структурализм отлично объясняет «анатомию» языка, совершенно не касаясь его «физиологии» — его функционировании внутри процессов познания и переживания мира человеком.

Функционализм пытается преодолеть этот недостаток, считая структуру языка подчинённой его функции. В общении люди не просто реализуют заложенные в структуре языка потенции, они выражают не суммы значений, а новые значения. Значение языковой единицы в структуре не равно её значению при взаимодействии с другими единицами в речи. Функционализм замечательно объясняет, как разноуровневые единицы языка взаимодействуют для выражения разнообразных значений высказываний и текстов. Но функционализм не пытается объяснить, откуда у говорящего интенция выразить значение, а у слушающего — интенция его понять, они остаются социально и психически пассивными источником и приёмником информации. Эту информацию они никак не переживают и никак к ней не относятся. Язык функционирует как бы сам по себе, он так и остаётся, как в структурализме, замкнутой системой. Кроме того, внутри самого направления царит разобщённость: одни ищут функции в мышлении, другие — в дискурсе и особенностях коммуникации, и единой, непротиворечивой теории, дающей общий подход к языку, так и не складывается.

Когнитивная лингвистика — это как бы функционализм, вывернутый наизнанку, объявивший язык центром познавательных процессов и сосредоточившийся на том, как наш опыт концептуализируется в грамматике и лексике. Однако, углубившись в изучение познавательных процессов (причём не согласуя свои действия с психологией), когнитивисты столкнулись с проблемой верификации своих построений. Многие понятия (концепт, фрейм, структура знания, сценарий, гештальт, языковая картина мира и т.д.) оказываются расплывчатыми и подвержены бесконечной терминологической инфляции, когда ими называют всё, что угодно. Ещё одна проблема, роднящая когнитивистику с функционализмом, — отсутствие чётко описанной системы методов. Более того, остаётся открытым вопрос: описывают ли эти красивые термины и концепции устройство реального человеческого разума или же они являются лишь удобными научными моделями (а то и вообще метафорами), которые, как и любая модель, фиксируют лишь некоторые свойства языковой действительности?

Проблемы теоретической интерпретации и моделирования языковой эмпирии усиливаются в нейролингвистике. Это уникальная наука, соединяющая естественную и гуманитарную. Надёжность и возможность воспроизведения эмпирических данных восхищает и не вызывает сомнений, но интерпретация этих данных в терминах субъективных переживаний пользователей языка и в лингвистических терминах — задача чудовищной сложности. Нейролингвистика постоянно балансирует на грани редукционизма, рискуя свести многомерный феномен языка к набору биохимических реакций и потерять из виду его социальную, культурную, индивидуально-психическую и коммуникативную природу.

Оборотная сторона этих подходов — социолингвистика. Она расширяет масштаб рассмотрения структуры и функций языка до общества. Она блестяще показывает, как и почему язык расслаивается на диалекты, социолекты, стили и прочие разновидности в зависимости от возраста, пола, профессии и социального статуса говорящих. Однако социолингвистика часто вынуждена рассматривать пользователя языка как простую функцию от социальных переменных, оставляя за скобками вопрос о том, как именно устроен внутренний когнитивный механизм, позволяющий человеку так гибко переключаться между этими разновидностями языка.

Лингвистическая антропология (лингвокультурология) ещё больше расширяет этот масштаб, пытаясь связать язык с культурой и историей этноса как бы сразу — минуя личность, процессы познания и социальные системы. Несомненно, что многое в языке определяется ценностями, традициями, историй и географией этноса, но далеко не всё (например, пытаться объяснить грамматические категории культурой — бессмысленно). И чётко разделить языковые явления, подверженные и не подверженные влиянию культуры, нереально. Язык растворяется в культуре: он везде и нигде. А чаще всего он является не предметом изучения, а лишь материалом для более или менее спекулятивных выводов о культуре.

Психолингвистика сталкивается с проблемой принципиальной зыбкости своего предмета. Язык как достояние человека — это открытая и динамическая система, меняющаяся под влиянием множества факторов. Сегодня пользователь языка понял слово так, а завтра — иначе. Если в эксперименте получен такой-то результат, то это ещё не гарантирует, что именно эта же языковая единица будет использована тем же человеком вне эксперимента. Как построить строгую науку на таком подвижном материале? К тому же, существует проблема метода, позволившего бы связать эти явления с культурой.

Разные лингвистические направления и подходы подобны слепцам, ощупывающим слона: структурализм изучает скелет слона, функционализм — мышцы на этом скелете, когнитивизм — его органы чувств, нейролингвистика и психолингвистика — внутренние органы и ткани, социолингвист и лингвокультуролог наблюдают за целыми стадами слонов из саваны. И никто не может претендовать на истину в последней инстанции, потому что язык — это одновременно и структура, и функция, и психический процесс, и социальная система, и культурный феномен, и работа нейронов.

Хорошо в лингвистике не живётся никому. Особенно в одиночку, и единственная возможность приблизиться к пониманию языка — это осознать границы собственного метода и предметной области (принять, смириться с их границами, не претендуя на познание языка в целом) и вступить в диалог с теми, кто держится за другую часть этого невероятно многообразного явления.

Источник: vk.com

Комментарии: