В начале 1950х годов Курт Пауль Рихтер – психобиолог и генетик из университета Джона Хопкинса, ученик классической физиологической школы, – берётся экспериментально проверить одну из самых мрачных

В начале 1950?х годов Курт Пауль Рихтер – психобиолог и генетик из университета Джона Хопкинса, ученик классической физиологической школы, – берётся экспериментально проверить одну из самых мрачных гипотез XX века. В 1942 году Уолтер Кэннон вводит термин «voodoo death» (психогенная смерть, смерть от колдовства) – психогенная смерть: человек может умереть «от страха», от убеждённости в неизбежности проклятия. Смерть без видимой органической причины, сопровождаемая бледностью, падением давления, коллапсом. Кэннон предполагает, что за этим стоит радикальный сдвиг в вегетативной регуляции: либо катастрофический симпато?адреналовый шторм, либо, напротив, парасимпатический «перелом» с остановкой сердца. Рихтер хочет увидеть эту динамику на модели, где можно контролировать почти всё: температуру воды, освещённость, способ захвата животного, состояние усов, даже то, каким образом оно попадает в сосуд.

Так рождается ставший легендарным «эксперимент с тонущими крысами» – серия работ о феномене внезапной смерти у животных и людей. Рихтер помещает крыс в высокие стеклянные цилиндры с водой и фиксирует время до гибели. Домашние крысы в его описаниях ведут себя по?разному: три из двенадцати быстро ныряют на дно, проверяют стенки и тонут через 1–2 минуты; остальные девять плавают 40–60 часов, прежде чем погибнуть от истощения. Затем он берёт 34 дикие крысы, недавно отловленные, сильные, агрессивные, прекрасно плавающие. Ожидалось, что они должны держаться дольше домашних. Но всё происходит наоборот: все 34 гибнут через 1–15 минут после погружения. В статье «On the phenomenon of sudden death in animals and man» он фиксирует: дело во внезапной остановке сердца на фоне замедления ритма, переполненного кровью сердца и минимальных признаков борьбы. Он говорит о «vagus death» (вагусная смерть, смерть от блуждающего нерва) – смерти от чрезмерной активации блуждающего нерва.

Поначалу, и особенно в популярной ретроспективе, эту работу начинают читать как историю о надежде и отчаянии. В более поздних пересказах появляется мотив «спасённых крыс»: животных несколько раз вынимали из воды перед гибелью, сушили, давали короткий отдых, а потом возвращали в цилиндр, где они уже могли плыть 60–80 часов. Разница между первыми 10–15 минутами и десятками часов выживания интерпретируется как драматическое действие «надежды»: однажды пережив опыт спасения, крыса, говорят нам популярные тексты, «верит», что спасение возможно, и как будто черпает из этого вера?опосредованный физиологический ресурс. В этом духе Рихтера начинают цитировать в мотивационных книжках и корпоративных тренингах – как доказательство того, что «одна лишь надежда» способна радикально расширить ресурс выносливости.

Но если вернуться к первоисточникам и к тому, что подчёркивают современные анализы, картина оказывается тоньше. Во?первых, крысам в ключевых сериях экспериментов подстригали вибриссы (осязательные волоски, «усы» грызунов). Рихтер изначально делал это по чисто технической причине – чтобы пища не загрязняла воронку в другом эксперименте, – но заметил, что у диких крыс после стрижки усов поведение становилось «странным», а в ряде случаев наступала быстрая смерть даже без воды. Год спустя эта деталь всплывает, когда он анализирует гибель крыс в цилиндрах: комбинация грубого захвата, лишения привычной сенсорной системы (усов как ключевого канала осязательной карты мира), переноса в чуждую среду и, наконец, погружения в воду создаёт для дикой крысы радикальный сенсорный и поведенческий стресс. Домашние крысы, знакомые с хэндлингом (обращение, манипуляция с животным руками человека) человеком, терпимее к манипуляциям, их вегетативная система не уходит так легко в крайний режим.

Во?вторых, когда Рихтер записывает ЭКГ у «быстро умирающих» крыс, он видит не бурю тахикардии, а постепенное замедление ритма до остановки, и в экспериментах с атропином (блокатором мускариновых рецепторов) удаётся предотвратить раннюю смерть части животных. Это прямо указывает на то, что в основе феномена лежит именно парасимпатический, «вагальный» механизм – перегиб системы, призванной в норме успокаивать сердце. В современной терминологии это будет вагусная гиперактивация, чрезмерная активация блуждающего нерва, крайняя форма которого в клинике описывается как одна из моделей внезапной аритмической смерти. У диких крыс, лишённых усов и переживших травматический комплекс манипуляций, этот механизм срабатывает очень быстро.

Так постепенно ранняя антропоморфная интерпретация – «они умирают от отчаяния, как люди» – дополняется и частично вытесняется более физиологической: они умирают от сильного дисбаланса вегетативной регуляции, при котором активация блуждающего нерва доводит сердце до «вагусной смерти». Там, где популярные пересказы говорят о чистой «надежде», первоисточники и критические обзоры подсказывают: да, есть изменение поведения (крыса, однажды пережившая спасение, перестаёт переходить в раннее выключение, остановку активности – и плавает дольше), но это, вероятнее всего, отражение того, что контекст перестаёт восприниматься как абсолютно безвыходный, и вегетативная система не срывается в крайний режим. «Надежда» тут – удобная метафора для переключения в нейровегетативном паттерне.

Тем не менее, именно эта метафора – крыса, сдающаяся в воде «от безнадёжности», и крыса, продолжающая плыть, «потому что уже знает опыт спасения» – стала влиятельным образом для размышления о человеческом отчаянии и вере. В этом месте эксперимент Рихтера начинает резонировать с тем, что мы видим у людей, – и здесь важно не спутать уровни, а аккуратно соединить физиологию и феноменологию.

Биологический базис отчаяния можно описать как хроническое состояние «дорсального вагального выключения», то есть парасимпатической иммобилизации, возникающей через древнюю дорсальную ветвь блуждающего нерва. Это понятие происходит из поливагальной теории Стивена Порджеса, согласно которой вегетативная нервная система управляет поведением через три уровня регуляции: социальное вовлечение, мобилизацию (активацию для действия) и иммобилизацию (отключение, замирание).

Такое выключение усугубляется ошибкой предсказания, то есть расхождением между ожидаемым и реально полученным сенсорным сигналом. В норме мозг постоянно корректирует свои модели мира через такую предиктивную обработку данных, но хронические ошибки предсказания усиливают чувство утраты контроля и неопределённости. Постепенно формируется выученная беспомощность — состояние, при котором организм перестаёт пытаться избежать негативных стимулов из-за многократного опыта неконтролируемости.

Нейробиологически это связано с дисфункцией связи между вентромедиальной префронтальной корой и дорсальным ядром шва, а также с гиперактивностью гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой системы, которая управляет стресс?реакцией организма. При этом наблюдается снижение уровня BDNF (brain-derived neurotrophic factor) — ключевого белка, поддерживающего рост нейронов и нейропластичность. Все эти процессы в совокупности приводят к депрессивным симптомам: анергии, снижению мотивации и негативному смещению восприятия в сторону отрицательной информации.

Противоположное состояние — вера и надежда. Их можно рассматривать как нейрофизиологический антипод отчаяния. Здесь активируется вентральный вагальный комплекс, эволюционно новая часть блуждающего нерва, связанная с ощущением социальной безопасности и доверием. В этот процесс вовлекается дорсальное ядро шва, вырабатывающее серотонин, который обеспечивает субъективное чувство авторства и контроля над собственными действиями. Повышение BDNF восстанавливает пластичность нейронных связей, а дофамин поддерживает мотивацию и стремление к действию. Совместно эти механизмы формируют выученную контролируемость, опыт того, что действия способны изменить исход и устойчивость и способность восстанавливаться после стресса.

Дополнительную роль играет ось микробиом–кишечник–мозг, которая через блуждающий нерв может усиливать эффекты эмоционального восстановления. На этом принципе основаны терапевтические подходы — йога, стимуляция блуждающего нерва, а также другие практики, направленные на восстановление вагального тона и чувства безопасности.

Важно понимать, что это не бинарная система «отчаяние или надежда», а комбинация состояний, где возможны гибридные формы. Именно надежда может «прервать» патологический цикл через подсознательное, автоматическое распознавание мозгом сигналов безопасности и поддержки в окружении.

Если прочитать Рихтера через эту современную оптику, крыса в цилиндре оказывается простейшей моделью той самой комбинации. Дикая крыса с подстриженными усами, брошенная в воду без подготовки, – пример живого организма, столкнувшегося с радикально непредсказуемой, неконтролируемой средой. Предиктивная система, привыкшая полагаться на вибриссы как главный сенсорный канал, в один момент лишается карты мира. Сверху на это накладывается физическая беспомощность: гладкие стенки, отсутствие опоры, невозможность реализовать ни побег, ни агрессию. В терминах предиктивной обработки (теория работы мозга, согласно которой он постоянно генерирует прогнозы о входящей информации и обновляет их при расхождении с реальностью) это означает катастрофическое расхождение между прогнозами и входящим сигналом сенсоров, которое не удаётся решить с помощью действий. В какой?то момент лучшей, с точки зрения мозга, стратегией становится выключение переключение в режим резкого замедления, коллапса тонуса, отказа от борьбы. Это очень похоже на то, что у людей описывается как субъективное «полное отчаяние»: ощущение, что «ничего сделать нельзя», телесная тяжесть, обессмысливание попыток.

Домашняя крыса, наоборот, многократно переживала захват рукой, перенос, неожиданные изменения среды – но всё это не заканчивалось смертью. Её вегетативная система, возможно, иначе кодирует те же стимулы: да, стресс, но не абсолютная катастрофа. Если такую крысу один раз вытащили из воды, досушили и вернули, в её предиктивной модели появляется новая ветка: из этого конкретного сценария бывает выход. В языке людей мы скажем – у неё появилась «надежда», но в языке физиологии это значит, что даже в крайнем стрессе её мозг не запускает до конца протокол «выключения». Она продолжает мобилизовывать ресурсы, поддерживать сердечный ритм и дыхание, держаться на поверхности. В терминах современной теории научения это скорее перключение от выученной беспомощности к выученной контролируемости: опыт того, что действие иногда меняет исход, перестраивает связи вентромедиальной префронтальной коры (дорсальное ядро шва) и оси микробиом–кишечник–мозг, делая организм устойчивее к неконтролируемым стрессорам.

У людей похожие принципы проявляются сложнее и одновременно глубже. Там, где у крысы «чистая физиология», у человека поверх неё лежат нарративы, символические системы, религиозные и философские конструкции. Но если снимать эти верхние слои, то за человеческой верой и отчаянием можно заметить те же родственные механизмы. Когда человек попадает в ситуацию, которую субъективно воспринимает как абсолютно неуправляемую – тяжёлая болезнь, утрата, война, – предиктивная система сталкивается с потоком ошибок, которые не удаётся скорректировать действием. Если к этому добавляется отсутствие поддерживающей среды, социальной связности и минимального опыта «спасения» в прошлом, система всё чаще выбирает режим энергосбережения: сниженный тонус, ангедония (неспособность испытывать удовольствие), когнитивное негативное смещение. Это и есть то, что современные модели депрессии описывают как сочетание дорсальной вагальной гиперактивации, нарушения работы гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси и снижения BDNF, сдвигающего пластичность в сторону фиксации на негативных паттернах.

Вера и надежда в таком контексте перестают быть абстрактными понятиями и оказываются маркерами того, что предиктивная система сохраняет некую ветку будущего, в которой выход возможен. Это может быть вера религиозная – уверенность, что смысл испытаний есть и лежит вне текущей ситуации; вера межличностная – опыт того, что другие приходят на помощь; вера экзистенциальная – внутреннее знание, что «я уже проходил через кризисы и выходил из них». Во всех этих случаях общим остаётся одно: мозг не «запечатывает» модель мира в конфигурации «безвыходно», а допускает сценарий улучшения. На языке физиологии это отражается в поддержании вентральной вагальной активности (социальное вовлечение, чувство безопасности рядом с другим), в относительно более сбалансированном ответе гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси и в сохранности опосредованного ощущения агентности. BDNF?зависимая пластичность остаётся доступной: связи не «застывают» в режиме отчаяния, а продолжают адаптироваться.

В этом вопросе есть также идея творческой безнадёжности. Это техника в терапии принятия и ответственности, где человек осознаёт бесплодность попыток контроля над неконтролируемым. Суть в том, что когда человек перестаёт цепляться за невозможный контроль, он через признание ограниченности своих сил парадоксальным образом открывает путь к новой надежде, к новому себе. В физиологическом плане это выглядит как отказ от бессмысленной гиперактивации бей или беги – симпатическая мобилизационная реакция на угрозу - и постепенное возвращение вентрально-вагального тонуса: дыхательные практики, мягкая двигательная активность, социальный контакт, духовные ритуалы – всё, что даёт телу сигнал «ты в относительной безопасности прямо сейчас». На этом фоне внутренний нарратив может сдвигаться: от «я тонущая крыса в гладком цилиндре» к «да, я в воде, но иногда меня вытаскивали, и я могу продержаться ещё немного». С точки зрения мозга это изменение предсказаний, приводящее к другой конфигурации работы DRN, дофаминовых путей мотивации и кортикальной регуляции.

На уровне структур, существующих в памяти, изменения также будут кардинальными: отказываясь от старых моделей, человек не остается в пустоте, он сразу начинает создавать новые. И чаще всего это создание происходит не из чистого ровного листа, а из уже имеющихся структур, просто погасших и отпущенных. Судорожное удержание старых ценностей прекращается, но это не значит, что они бесследно исчезают. Часть из них, наиболее серая и тяжелая, угаснет, да, а еще есть шанс того, что забудется что-то ценное и важное. А еще есть опасность того, что старые структуры, которые были причиной кризиса, в новой жизни снова все испортят. Но это риск, с которым нужно смириться, если хочется все поменять. Либо надо смириться со старой лямкой и тянуть ее дальше. Простых решений нет. Но главное, что нужно помнить: отказываясь от старых моделей, ты не теряешь их навсегда, не остаешься в пустоте, ты получаешь возможность их переформатировать во что-то более жизнеспособное, при этом освежить их новым смылом и мотивацией без груза прошлого.

Таким образом, история эксперимента Рихтера – от ранней, почти мифологической интерпретации в терминах «чистой надежды» до нынешнего понимания вагусной смерти, дорсально вагального выключения и роли сенсорной депривации – становится удобной иллюстрацией, с помощью которой можно смотреть на человеческое отчаяние и веру. Да, у крыс всё происходит на уровне «голой» физиологии, без религиозных символов и биографических смыслов. Но то, что мы называем человеческой верой, очень похоже на сложный верхний слой над теми же базовыми механизмами: сохранение ветки «спасение возможно» в предиктивной модели, поддержание вентральной вагальной активности и чувства агентности, способность к пластической перестройке связей.

Отчаяние в этом свете – не моральная слабость и не чисто «психологическое» состояние, а динамика системы, которая, столкнувшись с неподдающимся контролю миром, переходит в режим самосохранения. Вера и надежда – это способы удержать систему от падения в этот крайний режим, иногда с помощью религиозного языка, иногда – с помощью терапевтической практики, иногда – через самый простой, но мощный опыт: кто?то однажды вынул тебя из воды, когда ты уже почти сдавался.

Источник: vk.com

Комментарии: