Многие психоаналитические школы по-разному описывают один и тот же сложный процесс: как то, что сначала существует лишь как телесный тонус, импульс и повторение, еще без образа и без имени,

Многие психоаналитические школы по-разному описывают один и тот же сложный процесс: как то, что сначала существует лишь как телесный тонус, импульс и повторение, еще без образа и без имени, постепенно становится переживанием, которому можно придать форму, о котором можно думать и говорить. Или, говоря более сложным языком, как для субсимволического телесно-аффективного опыта формируются символические репрезентации и какие связи устанавливаются между этими двумя уровнями.

В предыдущем посте я описывал один из взглядов на этот процесс – модель множественного кодирования Wilma Bucci, на которую опираются некоторые реляционные аналитики. В комментариях коллеги предложили неожиданные параллели, но сильнее всего меня удивило сравнение с идеями Парижской психосоматической школы (Пьер Марти, Мишель де М’Юзан и др.).

Параллель и правда неожиданная – почти парадоксальная. Почему? Потому что Bucci (наряду с реляционщиками) и французские коллеги бесконечно далеки друг от друга в языке, теоретических предпосылках и технике. Но если забыть на минуту о принадлежности к школам и посмотреть точечно на одну тему – на нерепрезентированный опыт, то есть на то, что еще не облечено в слова и образы, – эти подходы неожиданно начинают рифмоваться.

Не думал я, что буду здесь писать обо всем этом, но такой ракурс позволяет обсудить вопросы, важные для реляционного подхода. Например: как реляционные аналитики обходятся без концепции влечений, от которой они отказались вслед за своими интерперсональными предшественниками, и как в их работе представлена телесность. К этим вопросам мы подберемся через сопоставление модели Bucci и парижской психосоматической линии – к чему меня, собственно, подтолкнула недавняя беседа с коллегой в комментариях к предыдущему посту.

И сразу скажу спасибо этой коллеге, Наташе Савкиной; ее вопросы и размышления сподвигли меня написать этот текст (а в следующих постах я ее еще процитирую).

_______

Но начнем мы с вами издалека, с общей ремарки – как не разговаривать мимо друг друга.

Когда мы используем слова вроде «телесное», «аффект», «влечение», «активация», «символизация» и т.д., мы нередко смешиваем разные уровни абстракции. Для наглядности давайте здесь выделим три таких уровня (конечно, их может быть и больше):

Феноменологический уровень.

Это уровень непосредственного переживания и наблюдения – того, что происходит здесь-и-сейчас в кабинете, в поле между мной и клиентом, и во мне самом. Например, я могу заметить, что в словах клиента не хватает аффективного наполнения; при этом его тело сообщает то, что «молчит» в его речи (напряжение, изменения дыхания, микродвижения). Или в сессии появляются паузы, провалы, ощущение пустоты. Или, наоборот, нарастает возбуждение. На этом уровне я описываю сам опыт переживания, а не его причины или механизмы.

Уровень клинической теории.

Здесь вопрос звучит иначе: какой процесс я считаю главным для изменений? Что именно «ломается» – и что мы пытаемся «чинить»? За счет чего вообще происходят изменения? На этом уровне каждая школа предлагает свой ответ. Например: работа со связыванием и трансформацией влечений/аффектов; восстановление нарушенной аффективной регуляции; символизация нерепрезентированного опыта; прояснение конфликта и защит; работа с дефицитом и поддержка психических структур и т.п.

Метапсихологический уровень.

Здесь мы формулируем самые базовые категории и допущения – то, на чем в итоге держится вся теоретическая конструкция. Возьмем пару примеров. Что, по нашему мнению, приводит психику «в движение» – экономика либидо, аффективные процессы или межличностные потребности? И шире, на онтологическом уровне: что мы считаем первичным – телесный субстрат, интерсубъективное поле, бессознательную фантазию или символический порядок? На этом уровне мы касаемся самого фундамента теории.

Я много раз видел, как дискуссии между коллегами из разных школ увязали в зыбучих песках именно из-за перескоков между уровнями (и сам попадал в такие ситуации). Это происходит, когда мы говорим с разных «этажей». Пока один обсуждает клиническую теорию – например, как формируется репрезентация опыта и как она связывается с телесно-аффективным материалом, – другой отвечает из метапсихологического регистра, пытаясь доказать что-то о природе и первичности влечений. В итоге возникает ложное впечатление, будто наши позиции полностью несовместимы, хотя на самом деле мы просто отвечаем на разные вопросы.

Зачем нам эта ремарка? А вот зачем. Сейчас мы увидим, как на одном уровне модель Bucci и Парижская школа могут оказаться поразительно близкими – они описывают одну и ту же клиническую задачу. А на других уровнях – в технике, метапсихологии, самом языке – расходятся радикально.

Я не буду подробно пересказывать теорию Bucci, при желании вы можете освежить ее, перечитав мой предыдущий пост.

А вот о французах я здесь не писал уже лет двенадцать, поэтому кратко напомню пару понятий, которые нам понадобятся. Сразу оговорюсь, что не претендую на глубокое знание этого подхода. Когда-то давно я действительно ему учился, но последние двенадцать лет работаю в интерперсональной и реляционной традициях. Ну, зато сейчас появилась возможность перечитать старые заметки и конспекты свежим взглядом.

Скоро мы увидим, что французские коллеги работали с такими состояниями, которые в модели Bucci соответствуют доминированию субсимволического уровня кодирования при дефиците – или даже полном отсутствии – символических репрезентаций.

Коллеги, еще раз буквально в двух словах. Субсимволический уровень у Bucci – это непрерывная, «аналоговая» и параллельная обработка телесно-аффективного опыта. Она протекает автоматически и не требует осознания. Это уровень ощущений и тонуса, процедурной памяти, эмоциональных схем. Он активен всегда – но лишь тогда, когда к нему подключается символическая обработка (образы, слова, нарративы), опыт становится доступным для представления и рефлексии.

Но так же бывает не всегда? Что происходит, когда этого подключения нет? Когда телесно-аффективный опыт продолжает действовать, разворачиваться, влиять – но при этом остается за пределами символизации? Именно с такими состояниями и работали наши французы – причем не от хорошей жизни. Они столкнулись с ними в практике с так называемыми «психосоматическими» клиентами, где их классическая психоаналитическая техника оказывалась бессильной.

Перед ними стоял двойной вызов. С одной стороны, клиент не может сообщить об этом напрямую, для него этот опыт еще не обрел психического представления (по Bucci – отсутствуют символические репрезентации). Он существует как смутное телесное беспокойство, как импульс к действию, как повторяющийся паттерн – но не как переживание, о котором можно думать и говорить. И это не вытеснение в классическом смысле (когда содержание сначала было символизировано, а затем вытеснено), а изначальное отсутствие психической формы.

С другой стороны, терапевт не получает к этому материалу очевидного доступа. Привычные пути работы – расспросы о чувствах, поддержка свободных ассоциаций, интерпретация конфликта – упираются в пустоту. Клиент даже может много говорить, но это будет речь без аффекта, перечисление фактов и действий, лишенное глубины. Или, наоборот, он может молчать – но это не сопротивление в классическом смысле, а отсутствие того, что вообще можно было бы сказать.

И здесь французские коллеги поставили вопрос ребром: а как вообще приблизиться к тому, что не репрезентировано? Как работать с тем, чего еще нет в психической форме? И, самое главное, за счет чего у этого материала вообще может появиться первичная психическая форма, если сам клиент не способен ее создать?

На самом деле их ответ, в целом, тот же, что и у многих других школ: этот материал должен сначала получить форму в психике терапевта. Но для этого терапевту нужно войти в особое состояние сознания. И вот теперь давайте взглянем на три французских понятия, которые помогут нам лучше понять их подход к такой работе.

Начинаем.

Первое понятие, которое нам понадобится, – это «химера» у Мишеля де М’Юзана. Если отложить в сторону более поэтические формулировки вроде «слияния двух бессознательных», «появления третьей сущности», то по сути речь идет о временно возникающем пространстве совместного переживания.

Технически это предполагает у терапевта измененное состояние сознания – такое, где он допускает легкую подвижность чувства идентичности. Иначе говоря, речь идет о преходящей деперсонализации или контролируемой регрессии к симбиотическим состояниям, где временно размывается граница между Я и не-Я.

В обычной жизни такие сдвиги мы воспринимаем скорее как проблемные, но в терапевтической ситуации они могут становиться инструментом – эдаким «расширителем приемника» у терапевта, который помогает вступить в контакт с теми слоями клиентского опыта, которые еще не имеют символической формы.

Речь идет об элементах опыта клиента, лишенных символической репрезентации – не облеченных в образы или слова. В терапевтических отношениях они индуцируют у терапевта специфические телесные и аффективные состояния.

Благодаря этому процессу они могут получить первичную психическую форму на стороне терапевта: то, что клиент пока не способен помыслить, начинает ощущаться терапевтом – сперва как телесные отклики и аффективные реакции (например, ком в горле, внезапная тревога, странная скука), а затем как обрывки образов, неожиданные сцепки ассоциаций, метафоры, приходящие будто «ниоткуда».

Следующее понятие – «фигурабельность» у супругов Сезара Ботелла и Сары Ботелла. Я помню, что формально они связаны с (другим) Парижским психоаналитическим обществом, но их работы активно используются в психосоматической школе.

Супруги Ботелла вводят это понятие в ответ на тот же вызов. Им был нужен язык для работы с теми зонами опыта, которые они называют «белыми зонами представимости» – разрывами в символизации, пустотами в ассоциативной ткани, где привычные терапевтические средства почти не работают.

Здесь снова возникает вопрос: как получить доступ к тому, чего еще не существует в психической форме? Ответ супругов Ботелла в целом совпадает с тем, что предлагают другие. Сначала это нужно создать – и для этого требуется другая психика. Эта другая психика должна проделать специфическую работу, активировав особую психическую функцию – фигурабельность. Под фигурабельностью Ботелла понимают способность порождать первичные образы из нерепрезентированного материала.

Но для этого терапевту нужно войти в измененное состояние сознания, которое Ботелла называют «формальной регрессией», – регрессией к более примитивным режимам психического функционирования. Что это значит?

На какое-то время (иногда – на часть сессии) терапевт как бы ослабляет доминирование привычного «разъясняющего» мышления – того, которое сразу ищет слова, причины и логические связки. Вместо этого он допускает иной способ восприятия, где внимание смещается к сырому материалу контакта – к телесным микросигналам, сенсорным оттенкам, ритму речи и пауз, к общему аффективному тону, к тому, что еще не оформлено как «мысль».

Субъективно это часто переживается не как вдохновение, а как сбой, провал смысла, странная пустота, тупик, скука, тревожное «ничего не происходит». Важно, что у Ботелла такая пустота – не обязательно ошибка терапии, а возможный признак того, что терапевт столкнулся с «белой зоной» клиента, то есть с опытом, который пока не может быть представлен ни словом, ни образом. Он существует скорее как воздействие: давление, напряжение, импульс, непереводимое чувство.

И вот здесь формальная регрессия создает условия, при которых этот нерепрезентированный опыт может впервые обрести минимальную психическую форму. Именно в этом состоянии становится возможным появление фигуры – прообраза, перцептивного «осколка», иногда напоминающего фрагмент сновидения. И снова (как и у других авторов) это нередко сначала возникает на стороне терапевта – как телесный или аффективный отклик и т.д., я про это уже писал.

В конце на всякий случай добавлю, что речь не идет о том, что эта «фигура» является прямым знанием о внутреннем мире клиента. Конечно, нет. Это лишь минимальная и предварительная форма символической репрезентации – гипотеза, которую дальше нужно осторожно проверять в контакте, связывать с переживанием и постепенно переводить в дальнейшую символизацию (у реляционщиков такое вообще почти всегда делается совместно с клиентом, но французы здесь тоже осторожны).

И последнее понятие, которое нам понадобится, – это ментальная проработка у Пьера Марти, которую позже стали называть ментализацией. Но тут важно не путать ее с тем, что под ментализацией понимают Питер Фонаги и его коллеги.

Для Марти ментальная проработка – это психическая работа по преобразованию соматического возбуждения в символизированные психические содержания. На его (фрейдистском) языке это перевод «количества» возбуждения в «качество» – в представимые элементы психики, то есть в такие, с которыми уже можно что-то делать, например, удерживать, различать, связывать, мыслить.

За эту работу у Марти отвечает (опять же на фрейдистском языке) система предсознательного, которой он приписывает необычные метафорические характеристики: «толщина», «текучесть», «плотность». Как будто это не просто «этаж», а фильтрующий и преобразующий слой между соматическим возбуждением и оформленным психическим содержанием.

Если мы постараемся перевести это на общепсихологический язык, то получится нечто похожее на процесс кодирования – когда низкоуровневые телесно-аффективные сигналы получают форму образов, слов, смысловых связей.

В этой же логике у Марти появляется термин «связывание» – в классическом фрейдовском смысле. То есть возбуждение становится психически переносимым, когда оно удерживается и связывается с цепочками репрезентаций, а не разряжается напрямую в действии или уходит в соматическую регрессию.

При недостаточной ментализации возникает «оператуарное мышление» – концепция, которую Марти разработал с другими коллегами. Проявляется оно прежде всего в речи и особенностях контакта. Много событий, деталей, описаний действий и внешних обстоятельств – и при этом мало аффективных оттенков, метафор, свободного ассоциирования.

Клиент может переживать терапевта как функцию, которой он передает симптомы – почти как врачу в поликлинике. А терапевт при этом может чувствовать обеднение собственной психической жизни, например, скуку, пустоту, трудности с вниманием.

И в конце скажу про еще один важный момент (потому что раньше я его сам путал). У Марти оператуарность – это именно защита, а не просто дефицит. Это активная стратегия психики там, где ментализация не справляется с потоком возбуждения. Это защита от угрозы повторной травматизации – психика как бы «отключает» символическую разработку, чтобы не встретиться с невыносимым.

Ну что ж, надеюсь, все еще живы, и тут мы закругляемся с французскими понятиями – пора возвращаться к Wilma Bucci.

А еще лучше – давайте сделаем паузу и отдохнем, иначе этот текст превратится в бесконечный. А в следующем посте подробнее сравним французов с Bucci, поговорим о том, как реляционщики обходятся без концепции влечений и о других вопросах.

Если вам это интересно, откликнитесь как-нибудь, чтобы я понимал, стоит ли дальше так подробно про все это писать.

Александр Левчук

14.02.26

Источник: vk.com

Комментарии: