Что, если возникновение языка происходило не как единый акт, что, если он формировался одновременно на нескольких уровнях, в разное время и в разных местах?

Что, если возникновение языка происходило не как единый акт, что, если он формировался одновременно на нескольких уровнях, в разное время и в разных местах? Современный язык в таком случае представляет собой конечный конгломерат разнородных сущностей, которые складывались в различные периоды — возможно, параллельно, а возможно, и одновременно. Эти части могли развиваться в разных точках, а затем синтезироваться, сплавляться воедино, накладываться друг на друга, постепенно превращаясь в то единое целое, которое мы называем языком.

Язык может являться результатом параллельного, разновременного и разноместного развития нескольких разнородных систем, которые постепенно сближались и соединялись. В итоге они образовали единое целое, в котором изначальные мотивы и назначения отдельных частей — то, что в конечном счете слилось в общее значение языка, — могли быть совершенно разными.

В меньшем масштабе это явление тоже можно заметить: когда различные понятия со временем соединяются и сплавляются воедино. Чаще всего такое происходит с интерпретациями ощущений, эмоций, всего социального и гуманитарного, того, что связано с природой человека. Несколько изначально разнородных сущностей с разной мотивацией, происхождением и назначением постепенно смешиваются и превращаются в нечто целостное.

Данный процесс чем-то напоминает биологические переходы. В существующем сейчас организме мы видим единое, цельное существо, которое функционирует как единая сущность. Однако в действительности в нем сплетено огромное количество разнородных процессов и первоначально самостоятельных функций. По сути, это разнородная структура, где множественные элементы уже давно переплетены и неотличимы друг от друга.

То же самое может происходить и в случае языка. Язык, вероятно, не является единым «изначальным» механизмом, а представляет собой итоговый сплав нескольких самостоятельных систем, которые постепенно синтезировались и перестали существовать по отдельности. Для сложных явлений, к которым язык, безусловно, относится, характерна возможность одновременного существования множества истин об одном и том же. Разные мотивы, разное происхождение и разные функции могут оставаться истинными одновременно, что и находит отражение в том, как язык устроен и как он развивался.

В этом смысле можно предположить, что на ранних этапах развития человечества одновременно могли существовать разные формы общения.

• С одной стороны, могла возникать устная речь в виде криков, подобных тем, которые издают зеленые мартышки: биологически детерминированных, генетически обусловленных сигналов опасности разных видов. Постепенно эти простые крики могли усложняться и становиться более разнообразными благодаря увеличению объема оперативной памяти человека (так называемого «кошелька Миллера»).

• Одновременно с этим могла возникать и развиваться жестовая система, которая во многом напоминает систему общения шимпанзе, опирающуюся на жесты и мимику. Сюда же можно добавить язык прикосновений.

• Параллельно с жестами и криками могли появляться первые наскальные рисунки, функционировавшие как ритуальные изображения — от простых отпечатков ладоней на стенах пещер до более сложных рисунков с изображениями животных, сцен охоты или магических символов. Из этих изображений постепенно могли складываться более сложные знаковые системы: иероглифы, клинопись, развернутые символы, фиксировавшие не только отдельные объекты, но и истории, события, желания людей, ритуальные практики. В итоге это стало зачатком письменности.

Параллельно с ритуальными и символическими функциями письменности могла возникать и чисто утилитарная потребность: фиксация поддающейся исчислению информации. Принято считать, что письменность во многом возникла из нужд торговли — для учета количества товаров, фиксации продаж и покупок, подсчета остатков. Таким образом, письменность одновременно служила и средством передачи смыслов, и инструментом для учета и бухгалтерии.

В этом процессе все более явно проявлялись особенности, оказавшие влияние на культуру в целом. Если рассматривать культуру как систему людей, обменивающихся сообщениями, то очевидно, что в основе культуры лежат именно такие сообщения. Люди обладают определенными структурами в мозгу, которые порождают сообщения; эти сообщения циркулируют между людьми, видоизменяясь и формируя общие смысловые поля. Все это вместе создает воображаемую форму, которую можно назвать культурным кодом. В этом смысле различные произведения искусства — картины, скульптура, архитектура — также являются частью этого кода и, по сути, представляют собой тексты-сообщения, поскольку они фиксированы в материальных носителях (не исчезают, как звуки и жесты после одной итерации передачи), имеют определенную форму и могут быть интерпретированы.

Такая разнородность мотиваций сохраняется и в искусстве. Архитектура одновременно служит и для постройки домов, и для выражения красоты; скульптура может быть ритуальной и при этом эстетически ценной; картина может быть и сообщением, и эстетическим объектом.

Важно отметить, что изначально большинство форм общения осуществлялось с помощью сообщений, которые исчезают. Жест, звук, выразительный взгляд — всё это сообщения, которые исчезают сразу после передачи. Они могут сохраниться, только если их специально зафиксировать другим сообщением — повторить, описать или записать. Люди обладают собственными внутренними структурами, меняющимися во времени. И хотя в этих структурах существуют определенные паттерны и архетипы изменений, каждый опыт уникален. В результате сообщение при передаче от одного человека к другому неизбежно переинтерпретируется и искажается. Возникает своего рода усиленное искажение, связанное с особенностями восприятия и интерпретации.

С появлением способа фиксировать сообщения ситуация меняется. Если сообщение зафиксировано, то, во-первых, меняется структура интерпретации: текст остается неизменным, а его интерпретация может меняться, но сама фиксированная форма устойчива. Во-вторых, появляется возможность создавать очень большие и сложные сообщения, содержащие множество смыслов. У человека достаточно большой «кошелек Миллера», то есть способность удерживать в кратковременной памяти ограниченное количество элементов одновременно, однако даже его не хватает для удержания сложных мыслей целиком. Текст в этом плане выступает как усилитель мышления: он позволяет вынести сложную мысль во внешний мир, разложить ее на части, переосмысливать, возвращаться к ней, дополнять и уточнять.

Все эти пути — устная речь, жесты, рисунки, ритуальные символы, письменность, произведения искусства — могли изначально возникать раздельно, но затем постепенно сближаться, синтезироваться и в конечном итоге сплавиться в единый феномен. Язык в этом смысле становится тем местом, где сходятся разные мотивы и функции, ранее разнесенные во времени и пространстве.

Соответственно, и мотивация языка могла быть изначально разнородной. Очевидно, люди говорят для обмена информацией. С другой стороны, люди говорят, чтобы выражать эмоции — не потому, что это «нужно», а потому что эмоции требуют выхода. Это могут быть непроизвольные звуки, выкрики, бессмысленные восклицания, а также вполне осмысленная речь. Часто люди просто «болтают», не задумываясь о содержании, и это тоже часть языковой активности. В этом проявляется потребность в социальных взаимодействиях, потребность в контакте, потребность выразить свои эмоции.

При этом люди могут осознанно замечать, что речь приносит пользу, и использовать это целенаправленно. Возникают новые мотивы, связанные с осознанным воздействием на других. Если человеку нужно что-то получить от другого, он может использовать речь, чтобы приказать, убедить, манипулировать. Это тоже проявление эмоций, но уже через сознательную обработку. Часть людей манипулирует неосознанно: они не планируют воздействие, но их эмоциональное состояние и привычки автоматически формируют определенный язык общения. Все это создает конгломерат мотиваций, которые переплетаются и влияют друг на друга.

Реакции на эти мотивации сами могут порождать новые мотивации. Например, если кто-то пытается манипулировать или приказывать, то твое мышление и твой язык могут быть мотивированы не стремлением понять, а наоборот — не понять. Ты можешь искажать сообщение собеседника, избегать его приказов, обходить его желания, пытаться избавиться от социальной нагрузки, заставляющей прислушиваться к эмоциям и потребностям другого. И наоборот, если человек говорит нечто сложное или на другом языке, то твой язык может быть мотивирован именно желанием понять. Ты начинаешь строить такие конструкции, которые побуждают собеседника уточнять, пересказывать, развертывать свои мысли. Это порождает новые запросы, новые вопросы, новые формулировки.

В итоге возникает очень сложная, разнородная структура, в которой множество мотиваций взаимодействуют друг с другом, создают новые узлы интерпретации, формируют меняющуюся, разрастающуюся сеть смыслов. Эта сеть постоянно возвращается к себе, порождая новые эмоциональные отклики, новые мотивации, новые формы выражения. И всё это продолжает накапливаться в языке как в сложном, разнородном и одновременно целостном явлении.

В этом бесконечно расширяющемся сплетении, помимо прочего, можно увидеть логику в том, что на первый взгляд кажется абсурдным. Например: почему людей до сих пор цепляет астрология? Почему, спустя тысячелетия, она продолжает находить отклик, несмотря на все достижения науки? Вероятно, в структуре существующего культурного кода, в этой летописи эволюции языка и создаваемых им смыслов содержатся некие незаметные мотивы, которые перекликаются и резонируют с идеями, заложенными в астрологии, алхимии, приметах или других подобных системах. Условно говоря, для древнего человека это были мистерии, помогавшие упорядочить хаос окружающего мира. Люди испытывали по поводу этих мистерий сильные эмоции, потому что те затрагивали нечто в их эмоциональном, биологическом фундаменте. Более того, эти ритуалы как раз возникали из-за того, что попадали по скрытым клавишам интерфейса человеческой психики, резонируя с ним. Появившись, они постепенно начинали меняться, обрастать новыми культурными парадигмами, и из них начала развиваться культура. В конечном итоге, то, что из этого выросло, в настоящем может противостоять одно другому, но при этом имеет общие корни.

Из первичных идей об устройстве мира, о цикличности, из эмоционального отклика на смену времен года — например, когда весной люди чувствуют одно, а осенью другое — эти переживания кристаллизовались в виде ритуалов. Это могло стать основой для глубинных культурных тенденций. Через основы письменности, первые нарративы (вспомнить хотя бы «четыре цикла» Борхеса), через архетипические сюжеты, через взаимодействие с социальностью на биологическом уровне, через формы выражения (наскальные рисунки, устные предания) формировались структуры, которые нас затрагивают. То, что нас цепляют определенного типа истории с их трехчастной структурой (завязка, кульминация, развязка), что существуют особенности архитектуры нарративов, которые на нас действуют, — это, вероятно, проявление тех же механизмов, что и в случае с астрологией.

У Борхеса в рассказе «Лотерея в Вавилоне» есть образ лотереи, которую организовали люди, а затем она стала влиять на всё, скрылась под слоями новых событий и истории, но продолжает существовать и проявляться в событиях мира, хотя никто не помнит, что это была лотерея. Мне кажется, нечто подобное происходит и с тем, как на нас сейчас действует астрология или другие, казалось бы, лженаучные явления. Это могут быть отклики самых ранних структурных особенностей возникновения культуры, сформировавшихся на основе эмоционального опыта.

Ведь вся культура построена на эмоциях в том смысле, что она должна находить в нас отклик. Если нам что-то нравится, оно сохраняется; если не нравится, оно тоже может сохраниться, но иначе. В любом случае, в основе всегда должны быть эмоции. На этом первоначальном, первобытном эмоциональном фундаменте, на базе самых биологических предрасположенностей и скрытых «кнопок» в психике, возник огромный конгломерат культурных слоев. В устройстве этого конгломерата, в потоках, которые в нем живут, пересекаются и взаимодействуют, остаются следы и отголоски тех первичных структур. Возможно, астрология резонирует именно с этими структурами, поэтому она вызывает эмоциональный отклик, поэтому она «работает» — в том смысле, что люди в нее верят. И если хорошо покопать, возможно, удастся выявить, какова природа этих кнопок, на которые нажимает астрология, и почему это вызывает такой сильный эмоциональный отклик. Можно предположить, что изначально это было связано с ритуальным переживанием сильных эмоций, например, по поводу смены времен года: «Я пережил еще одну зиму!» или «Лето закончилось, как мне теперь выжить?». По поводу этих мощных эмоций возникали ритуалы, кристаллизовавшие переживания в определенную форму. Из этих форм вырастали предрасположенности, которые, возможно, проявляются в поведении людей до сих пор. А может быть, это работает еще интереснее, может быть на младенца влияет то, с какого времени года и с какой погоды начались первые месяцы его жизни.

В этом же смысле интересны многие идеи, которые кажутся маргинальными на первый взгляд. Идеи Поршнева, например=. Допустим, его гипотеза о хищных палеоантропах не соответствует действительности — гоминиды были всеядны, и даже если среди них встречался каннибализм, он вряд ли носил такой характер. Но это не так важно. Важно, что в существующем обществе действительно наблюдаются определенные закономерности: человек может испытывать раболепие перед властным другим, впадать в оцепенение; властный голос может действовать, вызывая желание подчиниться; и чтобы преодолеть эту власть, нужно выстраивать новые структуры осознания. Точно так же работают смыслы, усваиваемые извне: они могут оказывать суггестивное воздействие, внушать, властвовать над нами. Чтобы их преодолеть, необходимо выйти из их пространства, придумать нечто новое, переиначить их. В каком-то смысле нужно понять их неправильно — не так, как они «хотят», а иначе, уйти от прямого воздействия их «жала», призванного пригвоздить и заставить действовать по шаблону.

В этом контексте интересно взглянуть на то, что смысл — это, помимо всего прочего, явление, направленное на другого. Смысл — это инструмент для подчинения. Когда ты понял, ты подчинился. Выход из этого подчинения заключается лишь в том, чтобы изменить, исказить смысл понятого. И когда кто-то говорит нечто осмысленное, он, получается, направляет на тебя оружие, которое должно тебя подчинить. Смысл в этом плане и является таким оружием. А понимание, способность понимать другого человека, в таком случае становится его уязвимостью.

Источник: vk.com

Комментарии: