Он спроектировал современный компьютер, заложил основы квантовой механики, придумал теорию игр и предсказал эпоху искусственного интеллекта

Он спроектировал современный компьютер, заложил основы квантовой механики, придумал теорию игр и предсказал эпоху искусственного интеллекта. Эйнштейн и Оппенгеймер смотрели на него снизу вверх. Почему же о нем забыли? История забытого гения - Джона фон Неймана.

(Очень интересная статья Йонатана Якобзона, Хаарец).

«Шел 1957 год. У входа в одну из палат военного госпиталя Уолтера Рида в Вашингтоне стояли двое вооруженных охранников. Изнутри доносились крики боли человека, которого многие считали самым умным ученым XX века, — но теперь он умирал от рака, распространившегося по всему телу. В отдельные дни он метался, как безумный, был не более чем своей тенью, потерянной в лихорадочных галлюцинациях. Его держали в изоляции, и никому не позволяли навещать его без разрешения Пентагона. Опасались, что он может выдать государственную тайну — или какую-нибудь гениальную мысль — “неправильным” людям.

Команда под руководством офицера в звании полковника круглосуточно помогала ему. У его постели можно было встретить таких людей, как председатель Комиссии по атомной энергии, министр обороны и его заместитель, начальники Объединенного комитета начальников штабов и секретари ВВС, сухопутных войск и флота. Все они приходили к нему словно на поклон — в надежде на последний отблеск гения, на еще одну революционную идею из уст человека, который породил современный компьютер, заложил математические основы квантовой механики, придумал механизм взрыва атомной бомбы, теорию игр и экономическое поведение, предвосхитил эпоху цифровой эпохи, искусственного интеллекта и технологической сингулярности. Это был 53-летний венгерский математик еврейского происхождения, эмигрировавший в США примерно за 25 лет до этого. Его звали Джон фон Нейман.

«Такие гиганты, как Альберт Эйнштейн, Лео Силард и Роберт Оппенгеймер — люди, получавшие Нобелевские премии и ставшие синонимом исключительного интеллекта, — говорили о фон Неймане как о мифологической фигуре, о настоящем гении среди них и о человеке с самым быстрым и самым интересным умом», — говорит доктор Алекс Валлерштейн, историк науки и специалист по истории ядерного оружия из Технологического института Стивенса в Нью-Джерси. — «И все же, несмотря на то что его научное и технологическое наследие колоссально влияет на нашу жизнь, о Неймане слышали немногие. Я убеждаюсь в этом всякий раз, когда веду курс “История науки”. На первом занятии я всегда прошу студентов назвать какого-нибудь ученого, не повторяя уже названных. Есть большие имена, которые неизменно всплывают — вроде Дарвина и Эйнштейна, — рядом с менее известными, но имя фон Неймана не произносит никто и никогда».

Даже доктор Ананьо Бхаттачарья не слышал о фон Неймане, пока не начал работать научным журналистом в журнале The Economist — и вдруг стал натыкаться на него на каждом шагу. «Будь то теория игр, квантовая механика или искусственный интеллект — его имя постоянно всплывало», — рассказывает Бхаттачарья приложению “Хаарец”. — «Мне стало интересно: кто этот человек, о котором я прежде никогда не слышал, но которого, кажется, не перестают обсуждать люди из самых разных областей — информатики, физики, математики, экономики».

Любопытство подтолкнуло Бхаттачарья заняться исследованием этой загадочной фигуры. К своему изумлению, он обнаружил: огромные пласты нашей нынешней жизни сформированы мыслями и работой человека, чье имя известно лишь посвященным, — от смартфонов и компьютеров через нанотехнологии и вплоть до нейронаук, ядерного оружия и эволюционной биологии. Все эти разработки и дисциплины несут отпечаток одного единственного человека: Джона фон Неймана.

Это открытие привело Бхаттачарья к книге «Человек из будущего» — биографии фон Неймана, признанной книгой года Financial Times за 2021 год. По словам автора, «невозможно понять нынешний век, не будучи знакомым с фон Нейманом. Хотя он умер давно, научные открытия и технологические прорывы, случившиеся с тех пор, лишь подчеркнули, насколько он важен для нашего мира. Его работа настолько созвучна вызовам, перед которыми мы стоим сегодня, что невольно задаешься вопросом: не был ли он путешественником во времени, который тихо посеял идеи, зная, что они понадобятся нам в будущем».

Как же так получилось, что мы не знаем фигуру, столь важную в истории человечества? «Для меня это загадка, — говорит Бхаттачарья. — Возможно, дело в том, что математика сама по себе — область очень абстрактная, и иногда трудно объяснить его вклад. А еще против него сыграло то, что он был визионером. Лишь последние 20–30 лет люди начали по-настоящему осознавать масштаб его научного наследия, и вполне возможно, что только через 20 лет мы поймем его полностью. Он и правда был человеком из будущего: он радикально опередил свое время, и влияние его идей на наш мир лишь росло с годами».

Валлерштейн считает, что фон Нейман оставался неизвестным прежде всего потому, что не гонялся за славой. «Во-вторых — и не менее важно — большая часть его работы велась в секретной среде. До сих пор некоторые факты, связанные с его работой над водородной бомбой, остаются засекреченными». И далее он задается вопросом: «Кто становится героями истории науки ? Ответ зависит не только от научного вклада или ума. В мире множество важных и гениальных ученых, о которых почти никто не слышал. Важно и то, насколько через них можно рассказать что-то о науке, технологиях и человеческом обществе — и об их взаимодействии. Иными словами, они должны вписываться в определенные схемы и служить архетипами историй, которые мы хотим рассказывать себе».

Две книги, вышедшие в последние годы, поднимают фон Неймана из глубин забвения. Первая — биография Бхаттачарьи, дающая всестороннюю интеллектуальную историю его деятельности. Вторая — роман The Maniac чилийского писателя Бенхамина Лабатута, который вскоре должен выйти в издательстве «Бабель». Лабатут отказался давать интервью для этой статьи («Нам сейчас некомфортно общаться с израильскими СМИ», — ответила его агент), но он пытается оживить фигуру фон Неймана через короткие главы, написанные от первого лица — будто бы с точки зрения родственников, коллег, друзей и даже врагов, как если бы всех их опросили для документального фильма. Эти вымышленные описания, основанные на реальных событиях и подлинных цитатах, сплетают правду и вымысел в увлекательную и обманчивую мозаику, создавая ощущение мокьюментари.

Валлерштейн считает, что нынешнее возвращение фон Неймана «связано с его ключевой ролью в истории цифровой эпохи — в создании “думающих” компьютеров, искусственной жизни и в формировании той точки человеческой истории, в которой мы находимся сегодня». По его словам, «фон Нейман стоит на перекрестке двух наших экзистенциальных страхов — двух апокалиптических видений, которые тревожат человечество: ядерная катастрофа и восстание машин».

______________

Джон фон Нейман — или по-венгерски Нейман Янош Лайош — родился в конце 1903 года в бурлящем Будапеште эпохи belle ?poque, который тогда был мировым культурным центром и центром притяжения для интеллектуалов и художников вообще, и для евреев — в особенности. В 1910 году около четверти населения города — включая более половины врачей, юристов и банкиров, а также многих представителей культурной сцены — составляли евреи. Но у этого успеха была цена. Конспирологические теории о том, что городом управляют евреи, находили отклик у антисемитов вроде мэра Вены Карла Люгера, который презрительно называл город «Юдапешт».

Янчи — так ласково звали юного фон Неймана — был старшим из трех сыновей в образованной и состоятельной еврейской семье, жившей в 18-комнатной квартире. Его отец Макс был банкиром и доктором права, а также экономическим советником правительства Венгрии — должность, ускорившая его взлет по социальной лестнице. Австрийский император Франц Иосиф I даже пожаловал ему наследственное дворянство и право добавить к фамилии приставку «фон» — за «похвальные заслуги в финансовой сфере» («Не самый изысканный способ поблагодарить его за деньги, которыми он финансировал участие Венгрии в Первой мировой войне», — как описывает это Лабатут в своей книге).

В десять лет Янчи поступил в гимназию Фашори — лютеранскую среднюю школу в Будапеште, одну из лучших школ того времени, — и произвел сильнейшее впечатление на одноклассников. Уже ребенком он владел не только венгерским, но и французским, немецким, английским, древнегреческим и латынью; а в шесть лет мог в уме перемножать два восьмизначных числа. Юджин Вигнер, учившийся с ним в той же гимназии и впоследствии ставший одним из отцов ядерной физики и участником Манхэттенского проекта, свидетельствовал: «Никто, кроме него, не был полностью бодр».

Из множества способностей фон Неймана больше всего поражали учителей его математические таланты — в том числе Габора Сеге, еврейско-венгерского математика, который позже возглавит кафедру математики Стэнфордского университета. Жена Сеге рассказывала, что дар и скорость мышления юного гения так потрясли ее мужа, что он вернулся после их первой встречи со слезами на глазах.

Окончив школу, фон Нейман столкнулся с проблемой: отец опасался, что в математике нет денег, и пытался отговорить его от дальнейшего обучения в этой области, предлагая вместо этого выбрать более прикладную научную дисциплину. В итоге отец и сын пришли к компромиссу: юноша поступит на факультет химического машиностроение в Цюрихский технологический институт («настолько требовательное учреждение, что Альберт Эйнштейн поначалу провалил вступительные экзамены», — рассказывает Лабатут), а параллельно продолжит математический путь как докторант Будапештского университета.

Через несколько лет молодой фон Нейман завершил двойное обучение и получил и диплом инженера-химика, и докторскую степень по математике. Затем его жизненный путь привел его в Гёттинген — центр мировой математики, — а оттуда на должности в университетах Берлина и Гамбурга. Уже тогда его слава блестящего «золотого мальчика» была столь велика, что возникла новая поговорка: «Большинство математиков доказывают то, что могут. Фон Нейман доказывает то, что хочет».

С первой женой, Мариетт Кевеши, он был знаком еще с детства, но ухаживать начал, когда она изучала экономику в Будапештском университете. Ее не пугала его международная репутация, и пару объединяла страсть не только к областям знаний вроде экономики, но и к быстрым машинам. «Мы можем по-настоящему наслаждаться вместе — ты и я», — сказал он ей, делая предложение. — «Например, ты любишь пить вино — и я тоже».

Они поженились в первый день 1930 года, и в том же году фон Нейман сменил веру и был крещен в католичество в будапештской церкви. Бхаттачарья пишет, что это было требованием ее родителей, тогда как Лабатут считает, что это стало своего рода «входным билетом в европейскую культуру». После свадьбы супруги пересекли Атлантику и отправились к своей следующей остановке — в недавно созданный Институт перспективных исследований в Принстоне.

Фон Нейман сразу решил освоиться в новой среде: так Янош стал Джоном, а Янчи — Джонни. Впрочем, любовь к костюмам и венгерский акцент гарантировали, что его европейские корни не исчезнут окончательно.

Ему было всего 27, а он уже был полным профессором — самым молодым в Принстоне. Институт, ставший убежищем для титанов, бежавших из Европы, быстро превратился в ведущий мировой центр математических исследований. Среди его коллег были Альберт Эйнштейн и Курт Гёдель — которых он любил дразнить, включая на граммофоне в своем кабинете немецкие марши на полной громкости. Бхаттачарья пишет: «Те, кто знал всех троих, приходили к выводу, что именно фон Нейман обладал самым острым интеллектом — совершенно явно. Коллеги даже шутили, что фон Нейман принадлежит к какому-то высшему виду, но тщательно изучает людей, чтобы научиться идеально их имитировать».

Через два года после переезда он опубликовал свой канонический труд «Математические основы квантовой механики», где впервые задал математический каркас для этой физической теории. В 1935 году у него родилась единственная дочь Марина, а еще через два года он и жена развелись. «Она ушла от него к более молодому мужчине, — рассказывает Бхаттачарья. — Она устала от мужа, который целыми днями думал о математике, и хотела хоть немного внимания к себе».

Со второй женой, Кларой Дан, он впервые встретился в Монте-Карло в начале 1930-х. Дан, тоже из богатой еврейской семьи Будапешта, была бывшей чемпионкой Венгрии по фигурному катанию. В 1937 году, вскоре после развода, они снова встретились, а год спустя поженились. Со временем Дан станет известна как математик, специалист по компьютерным наукам и одна из первых программисток в истории.

Дом в Принстоне, где они жили, был одним из самых больших в городе и славился роскошными вечеринками — прежде всего количеством алкоголя, которое там лилось рекой. Хаос и шум фон Нейману не мешали. Хозяин дома время от времени исчезал наверху по лестнице с коктейлем в руке, чтобы набросать то или иное математическое доказательство в своем кабинете, а затем возвращался на вечеринку. По словам Черчилла Айзенхарта, титулованного математика из Принстона, фон Нейман мог гулять до раннего утра, а затем без труда читать лекцию в 8:30.

Между вечеринками и лекциями фон Нейман превратился в ключевую фигуру — своего рода «мозгом напрокат» — для самых разных частных и государственных проектов в США. Он работал с корпорацией RAND, с IBM и даже с ЦРУ, но его просьбу принять его в армию отклонили из-за возрастного ограничения. После вступления США во Вторую мировую войну он отправился в Лос-Аламос, где тайно создали лабораторию, собравшую лучшие умы для Манхэттенского проекта — программы по созданию первой атомной бомбы.

В Лос-Аламос фон Нейман обычно приезжал на своем сверкающем автомобиле, в идеально выглаженном костюме, словно мираж посреди пустыни. К его визитам ученые с международной репутацией, среди них нобелевские лауреаты — заранее готовили самые сложные задачи, и он переходил из кабинета в кабинет, решая их одну за другой. Его крупнейший вклад в Манхэттенский проект состоял в том, что он определил устройство механизма, необходимого, чтобы взорвать атомную бомбу с максимальной эффективностью. Он же вычислил, что 600 метров над землей — оптимальная высота взрыва, то есть та, при которой ударные волны нанесут наибольший ущерб. Именно на этой высоте были взорваны американские бомбы над Хиросимой и Нагасаки.

Ученые и техники в Лос-Аламосе называли группу венгров, работавших вместе с ними — среди них Эдвард Теллер, Юджин Вигнер, Лео Силард и фон Нейман, — «марсианами». Шутка заключалась в том, что все эти люди «с их странными акцентами и необычайным интеллектом прилетели с другой планеты». Бхаттачарья пишет, что «сами “марсиане” расходились во мнениях о том, почему одна маленькая страна сумела породить так много математиков и ученых. Но в одном все сходились: если они прибыли с Марса, то один из них прибыл из совершенно другой галактики. Когда нобелевского лауреата Юджина Вигнера попросили высказаться о “венгерском феномене”, он ответил, что никакого такого феномена нет. Был лишь один феномен, который требовал объяснения, — существовал только один Джонни фон Нейман».

Если все было так, то почему фон Нейман не появляется в «Оппенгеймере» — оскароносном фильме Кристофера Нолана, рассказывающем о создателе американской атомной бомбы?

«Я даже собой горжусь: еще до выхода фильма я предсказал, что так и будет, — говорит Бхаттачарья. — Как вообще можно показать столь почитаемую фигуру — гения, который уже при жизни был легендой, — и при этом не затмить главного героя?».

Продолжение в первом коментарии

Источник: vk.com

Комментарии: