Механизмы «иллюзий». Часть 1

Люди за время своего существования сломали множество копий по поводу существования мистических/божественных сил и по поводу того, какое видение этих сил – правильное. Но что, если вопрос о существовании Бога не важен, и что, если он только маскирует более важный вопрос?

Сейчас культурный код имеет такую форму, что всерьез говорить о религии стало чуть ли не моветоном среди интеллектуалов. Что забавно, постепенно и философия стала в этом смысле почти равна религии. Особенно среди обывателей. И это совпадение показательно, потому что возможность возвращения к религиозности в условиях мощи естественно-научной картины мира возникает при философском различении сущего и бытия. Следует суметь заметить «забытое» существование и понять, что оно является не свойством или феноменом, а фундаментальным условием всего существующего. Сам факт существования мира является первоосновной загадкой, по сравнению с которой иные проблемы, вроде «трудной проблемы сознания» становятся пустяком.

Тут же стоит вспомнить феноменологию. Логически непротиворечивая, достоверная картина мира создается только при том условии, что мы не делаем допущения о безусловном существовании объективного мира, а рассматриваем его как интерпретацию потока происходящего (ощущений, мыслей). Для этого нужно увидеть, что «материя» является интерпретацией, а не онтологическим фундаментом, и что ощущения являются такими же фактами, как и факты в общем понимании. Тут же стоит вспомнить про то, что мышление человека структурируется языком и усваиваемым культурным кодом, и это очередное ограничение для восприятия физического мира как безусловно существующего вне контекста нашего восприятия (чего уж там, в рамках этой мысли и феноменологический подход перестает быть безупречным: ведь мотив искать непарадоксальное и фундаментальное тоже усвоен нами из культурного кода).

Такое понимание создаёт предпосылки для иного восприятия реальности. Во-первых, всё происходящее можно рассматривать как своеобразную пелену, а ограниченность этой пелены – как концептуальный горизонт, которого нельзя достичь, но который указывает на то, что известные интерпретации мира никогда не будут исчерпывающими – всегда останется место для «чего-то еще». Во-вторых, допускается возможность иных онтологических режимов помимо классических категорий бытия и небытия. В –третьих, идея о детерминированности мышления культурным кодом и пережитым социальным опытом раскрывает каждого мышление человека и его мнение как аргументацию его истории, а не истины о мире (а ведь всегда есть еще различие между тем, что говорит человек и зачем он это говорит, особенно в таких вопросах, как вопрос о религии).

Важно, что при таком подходе естественно-научная картина мира не отвергается, а занимает подобающее ей место. Ключ к такому восприятию заключается в двух слоях идей: первом слое - идеи о бытии, и втором, вытекающем из первого – слое идеи об ощущениях не как о продукте материальных процессов, а как о феноменах, несущих собственную онтологическую нагрузку.

Тут же дополнительно стоит рассмотреть природу и суть религиозных чудес (ведь чаще всего именно они являются триггером для споров). Важно, что их суть – не в нарушении физических законов, а в их символической природе. Чудо интерпретируется как знак, послание, которое человек распознаёт в рамках религиозной системы. Форма такого сообщения вторична: им может стать случайное событие, совпадение, природное явление или неожиданное изменение в жизни (например, спонтанная ремиссия). Значение возникает не из аномалии физического мира, а из его восприятия и осмысления субъектом.

При таком ракурсе противоречие между научным и религиозным мировосприятием почти полностью рассасывается. Остается только понять, что стоит за вопросом о существовании Бога.

Хотя на самом деле, формально никакого противоречия между наукой и религией нет изначально. Противоречие возникает, когда профаны начинают пытаться зайти на чужую территорию с неприменимыми к этой территории инструментами.

Наука исследует физический мир, стремясь к его предсказанию и контролю через технологии. Её цель – создание моделей, позволяющих управлять материальной реальностью. Религия же, в свою очередь, не обладает и не нуждается в предсказательной силе в контексте физического мира. Её предназначение – регламентировать отношения человека с самим собой, с культурным кодом и с обществом, предлагая систему смыслов и ценностей. Возможно, именно смешение этих функций – попытка древних религий выполнять и научную роль – привело к их ослаблению.

Для иллюстрации можно использовать аналогию с компьютером. Наука работает на уровне «железа»: она изучает физические процессы, работает с транзисторами. Религия работает на уровне «интерфейса», программ, операционной системы: она предоставляет пользователю – человеку – язык, символы и практики для взаимодействия с миром и самим собой. Этот интерфейс включает в себя язык, эмоции, культурные коды и чувства. Общение между людьми также происходит преимущественно через такой интерфейс.

Вера, как и любовь, является феноменом, существующим на этом интерфейсном, эмоционально-смысловом уровне. Рациональные аргументы, направленные против веры, столь же неэффективны, как и попытки логикой разубедить влюблённого человека. Воздействовать на эти глубокие переживания можно лишь через тот же интерфейс – через поиск маленькой ниточки, за которую нужно потянуть, через тонкое взаимодействие с эмоциями, ценностями и символами, а не через объяснение того, как работает «железо». Такое воздействие может быть как конструктивным диалогом, так и манипуляцией, но в любом случае оно действует в плоскости смыслов, а не голых фактов. И оно должно быть мастерским в той же сфере, в которой религия оттачивала мастерство тысячелетиями.

Вероятно, можно лишить человека любви и веры через прямое отключение каких-то транзисторов. Но это невероятно сложно, так как связи между железом и программами у каждого человека уникальные. Поэтому и нужен «интерфейс».

А дальше стоит выделить несколько взаимосвязанных тезисов:

1. Конструктивная сила «ложных» нарративов. Человеческая деятельность в значительной степени основана на способности создавать и воплощать вымыслы, идеи и фантазии. Эти конструкции, даже будучи формально «ложными» с позиции эмпирической истины, могут оказывать мощное позитивное воздействие на реальность, когда люди начинают действовать в соответствии с ними. Они становятся практической истиной через своё воплощение в социальных институтах, культурных формах и индивидуальных поступках. Христианство служит ярким примером: несмотря на противоречивые страницы своей истории, оно привнесло в мир значительные этические и социальные идеи именно благодаря тому, что люди превратили его нарратив в основу для действия и строительства общества.

2. Эскапизм как созидательность, направленная внутрь. Люди создают свой собственный мир в каждом своем действии. Созидательность, как одна из граней пассионарности, стоит в основе любого осознанного действия и любой работы, - потому что осознание и работа ,так или иначе в конечном итоге, направлены на изменение мира. Когда ты не хочешь становиться тем, кто приспособлен к действительности, потому что тебе не нравится то, как выглядит такая приспособленность, ты скрываешься в своем собственном мире, как медведь в берлоге зимой, - чтобы переждать текущую реальность и ситуативную “правду мира” или со временем расширить свою “берлогу” до размеров всей планеты. Собственно, тем же самым занимаются люди, когда строят города, больницы, университеты, дома. Они могли бы “не бежать от реальности” и выживать в лесу, но предпочитают менять реальность, а не себя. Эскапизм же можно представить как духовную версию созидательности. Ты создаешь внутри самого себя место, где можно отдохнуть от окружающего мира, чтобы окончательно им не пропитаться. На самом деле, оба процесса идентичны во всем, кроме направления, в котором происходит расширение границ самого себя: вовнутрь или наружу. В конечном итоге человек производит экспансию, захватывает самим собой либо неподатливый внешний мир, либо неуловимый внутренний.

3. Религия не обязательно является неврозом. Хотя некоторые религиозные системы (например, ветхозаветная) могут порождать невротические состояния, основанные на чувстве вины, это не является их неизбежной или высшей формой. Новый Завет, например, смещает акцент с наказания и вины на свободный экзистенциальный выбор между двумя путями: благодати (ведущей к росту, любви, цельности) и естества (ведущего к страстям и отчаянию). Это можно рассматривать как феноменологическое описание последствий выбора, а не систему внешних наказаний. Таким образом, религиозность может быть основана не на неврозе, а на этическом и экзистенциальном выборе, причём её эффективность и жизнеспособность не зависят от «истинности» её догм в научном смысле.

4. Эффективность культурных кодов не зависит от их согласованности с научной картиной мира. Существует распространённое, но ошибочное убеждение, что социальные и культурные установки должны быть логически выведены из научных истин о устройстве мира, чтобы быть работоспособными. На практике это не так. Культурные коды функционируют по собственным правилам, на своём уровне. Они, безусловно, связаны с нижележащими реальностями (биологическими, физическими), но не обязаны их буквально воспроизводить. «Формальная ложь» или конструктивный самообман на уровне культуры или личности может оказаться гораздо более эффективным инструментом для организации поведения и достижения позитивных результатов, чем установка, строго следующая «объективной» истине. Эффективность убеждения определяется не его соответствием физическим фактам, а его способностью структурировать опыт, мотивировать и придавать смысл.

В основе рассуждения лежит ключевой тезис о необходимости различать уровни организации реальности, каждый из которых подчиняется собственным законам.

Понятие «ложности» теряет смысл, если его безоговорочно применять ко всем сферам. Редукционистский подход, сводящий всё к законам физического мира, становится ошибочным при анализе социума и психики. Эти области образуют автономное пространство, где действуют иные закономерности – законы взаимодействия, культуры и смыслов.

Следует чётко разделять два подхода:

1. Научно-технический, который изучает объективные процессы, создаёт фактологическую базу и позволяет осуществлять физические воздействия.

2. Социально-интерфейсный, который существует в плоскости коммуникации между людьми, где реальностью управляют не физические законы, а нормы, эмоции, символы и языки.

Идеи, «ложные» с точки зрения физики (например, религиозные концепции), могут быть абсолютно адекватными и «истинными» на этом социально-смысловом уровне. Их эффективность определяется не соответствием материальному миру, а способностью организовывать человеческий опыт, выстраивать отношения и придавать жизни согласованность.

Таким образом, ошибка возникает при механическом переносе законов одного уровня на другой. Социальная логика, эмоции и культурные коды – это не фрактальное отражение физической реальности, а самостоятельная плоскость существования со своей внутренней истинностью.

Здесь еще интересно посмотреть на динамику социальных установок и интерпретаций. Когда человек сталкивается с мыслью о том, что его установки иллюзорны (а они все «иллюзорны), это чаще всего момент кризиса. То есть либо он усваивает это из культурного кода, потому что это импонирует ему, это резонирует с его ситуацией, либо он сам доходит до этого через системный кризис всех вот этих иллюзий, которые на самом деле не иллюзии, а просто алгоритмы, программы взаимодействия с реальностью. И происходит отказ от этих программ по такой логике, что ты не видишь после отказа от них какую-то настоящую реальность. Потому что реальность, как говорил Жижек, она структурирована этими программами. Без них просто ничего нет. Ты оказываешься перед пустотой, когда ты отказываешься от этих программ. И отсюда как раз страх этой пустоты. Потому что ты боишься того, что ты не найдешь что-то новое. Но на самом деле ты всегда всё равно находишь это что-то. Просто оно может быть не таким эффективным, как было то, что ты разрушил, допустим, до этого. Но ты всё равно из этой пустоты заново начнешь строить новые иллюзии, новые интерпретации и установки, новые программы.

Восприятие «иллюзий» в целом крайне неоднозначно, поскольку упирается в вопрос о том, что сам человек считает истинным или ложным. Личность не является монолитной – она состоит из множества диалектических слоёв, где убеждения о правильности или ошибочности могут наслаиваться и противоречить друг другу, создавая сложный внутренний рельеф, сформированный жизненным опытом. Этот процесс похож на наслоение различных аспектов в природе альтруизма и эгоизма, где сочетаются биологические, психологические и культурные коды.

Эмоциональная вовлечённость в художественные произведения, которые являются вымыслом, демонстрирует, как человек строит своё восприятие и поведение на основе культурных конструктов, а не исключительно на физической реальности. Многие глубинные убеждения носят по сути «религиозный» характер – они основаны на вере в определённые нарративы. Ирония в том, что даже отрицание «духа» и провозглашение исключительности научного метода часто является эмоционально заряженным актом веры, проявлением той самой «жизни духа».

Личные сомнения в религиях, как правило, связаны не с противоречием научным данным, а с внутренними этическими конфликтами, например, с трудными для понимания эпизодами в Писании. Это указывает на иной, морально-экзистенциальный уровень осмысления.

Личность (по заветам Шрека, хаха) можно сравнить с луковицей, состоящей из множества слоёв – убеждений, травм, ролей. При этом человек склонен не просто видеть в религии прикладной смысл, но и допускать возможность существования трансцендентного или мистического начала, что выходит за рамки чистого материализма. Более того, «чистых материалистов», вероятно, не существует: детская способность к вере (например, в Деда Мороза) сохраняется в подслоях психики и, скорее всего, может быть активирована при определённых условиях (тут надо вспомнить мысль про чудеса как знаки и общение). Любая интерпретация реальности укоренена не только в объективной картине мира, но и в личной истории человека. Последовательность совпадений, имеющих глубоко личный эмоционально заряженный смысл, может перевесить любую рациональность.

Анализ отношения конкретных людей к религии показывает, что в его основе часто лежат не рациональные аргументы, а эмоциональные травмы: чувство обиды, жестокого обращения, разрушенных надежд. Это разочарование не в факте существования Бога, а в конкретном образе Бога или религиозной институции. Воинствующий атеизм чаще всего мотивирован подобной личной историей, а не научной критикой. Рациональные аргументы (вроде «проблемы зла» или «критерия Поппера») служат лишь риторическим инструментом для обоснования глубинной эмоциональной позиции, коренящейся в личной боли и ощущении несправедливости мира, как в случае Ивана Карамазова.

Путь от религиозности к богоборчеству или к атеизму обусловлен личными мотивами: болью, чувством несправедливости, неспособностью соответствовать религиозным нормам или найти в них утешение. В основе часто лежит детская, эгоцентричная картина мира, требующая прямой и немедленной справедливости. Разочарование в этой схеме закономерно.

Метания между верой и неверием отражают более глубокий и подлинный экзистенциальный поиск, чем поверхностные споры о конфликте науки и религии. Прожить жизнь без подобных кризисов – скорее исключение. Истинный конфликт разворачивается не в плоскости фактов, а в сфере личного опыта, смысла и морали.

Источник: vk.com

Комментарии: