В основе функционирования цифр и чисел, букв и слов лежит схема, отчасти схожая с системой криков у животных, однако более сложная, поскольку в случае языка форма сигнала не определяет его значение

Известно, что протоязыковые формы существуют даже у зелёных мартышек. Исследования показывают, что у них имеются специфические крики, означающие «орёл» (или «хищная птица»), «леопард» и «змея» (а также есть некоторые другие крики-символы в системе социальной коммуникации). Эти крики в основе своей закреплены на генетическом уровне: детёныши рождаются со способностью их издавать, хотя и учатся точному применению. Есть мнение, что мартышки и могут реагировать даже на то, что никогда не видели: например, популяции, никогда не видевшие хищных птиц, могут реагировать на пролетающий дрон криком «орел». Таким образом, базовая реакция является врождённой.

Однако даже у мартышек наблюдается зачаток комбинаторности: они могут комбинировать крики в последовательности для усиления сигнала или модуляции поведения группы. Например, вслед за тревожным криком могут следовать серии социальных контактных звуков, что, вероятно, помогает координировать действия и снижать панику. Комбинация разных тревожных криков (например, серия, включающая сигналы об разных угрозах) может указывать на общую неопределённую опасность или её высокий уровень, но не является устойчивым «словом» с новым значением вроде «призыв к общему отступлению».

У близкородственных видов обнаружили, что комбинация двух криков может означать не просто сумму, а новую ситуацию: Крик A + Крик B ? Значение C («Падающее дерево!» или общая тревога). У верветок такие жесткие «лексические» комбинации (где порядок строго фиксирован и создает новое значение) пока не доказаны окончательно, но они способны гибко выстраивать последовательности в зависимости от контекста. Они также могут использовать хитрости. Например, доминирующий самец может издать крик «леопард!», чтобы сорвать драку между подчинёнными или отогнать их от еды. В таком случае смысл искажается как бы «осознанно», от этого буквально один шаг до синтеза полноценных новых слов - до того, чтобы криком «орел-змея», например, или «змея-леопард» заставить сородича выполнить действие, которое будет синтезировать в себе стандартные алгоритмы поведения для криков в составе такого «слова».

Как это работает? Изначально есть просто способ передачи стимула, который появился случайно, -из серии изменений генома, - а закрепился за счёт того, что был полезен. То есть полезно уметь кричать «орел», если ты живёшь в стае – для того, чтобы другие тоже спаслись, такие популяции с большей вероятностью выживают. Через появление разнообразия символов, знаков образуется возможность для синтеза, появления новых символов на основе старых и накопления информации через передачу друг другу и следующим поколениям. Более того, появляется возможность для существования самого феномена информации и почвы для появления соответствующего понятия.

У некоторых животных, например, у шимпанзе, наблюдается передача навыков сородичам (раскалывание орехов), что можно считать простейшей формой прото-культурного кода. Предел их оперативной памяти («кошелёк Миллера») составляет 2–3 понятия, но даже на этом уровне возникает зачаток культурной передачи.

А потом сложность становится все больше и больше, накапливается все больше информации. И если изначально это были просто способы передачи стимулов от одной особи к другой, со временем это приобретает ещё и функцию сохранения знаний в поколениях. То есть сложившаяся в одно целое со способностью запоминать способность передавать стимулы дала какое-то новое свойство, которое тоже оказалось полезно. И так начал появляться язык.

Но остаётся вопрос: как произошёл первый синтез? Как одна особь впервые догадалась скомбинировать имеющиеся звуки, чтобы выразить новое значение, и как другая её поняла? Этот момент является центральным для понимания генезиса символьной коммуникации.

Если не говорить о целенаправленности и о функциях, то получается, что символы, будь то буквы, цифры или элементы генетического кода, представляют собой особую форму существования. Аналогию можно провести с химической эволюцией. Изначально существуют молекулы, выполняющие определённые функции (или вернее, участвующие в определенных химических реакциях). Затем, благодаря особым химическим сродствам (как между аминокислотами и триплетами нуклеотидов), возникает возможность кодирования, появляется новое свойство, новые возможности реакций молекул друг с другом, новые структуры. Одно свойство порождает другое, и это новое свойство оказывается «полезным» в вопросе самовоспроизведения.

В конечном итоге есть просто по каким-то элементарным механизмам происходящие химические реакции и какие-то физические явления, как, допустим, рост кристаллов.

Кристаллы — это очень хорошая иллюстрация того, как может воспроизводиться информация. При этом можно создать такую интерпретацию, в рамках которой не будет потребности использовать понятие «информация». Это важно, так как для восприятия слово «информация» стало настолько привычным, что оно как будто бы означает что-то фундаментальное и нередуцируемое, а это не так. Описать рост кристалла можно на более простом уровне, без использования абстрактного понятия «информации».

Изначально есть просто особые свойства молекул, и эти молекулы, благодаря своей форме и взаимодействиям (ван-дер-ваальсовым, структурным ограничениям), образуют микроскопический зародыш определённой формы. Последующие молекулы, присоединяясь, повторяют эту форму. То есть изначальная форма зародыша определяет, каким будет весь кристалл в будущем — точно так же, как первоначальная форма крика или молекулы нуклеозидфосфата задаёт траекторию дальнейшей эволюции культурного и генетического кода соответственно. Если интерпретировать это с позиции информации, то произошло копирование информации о том, каким должен быть кристалл. Хотя на самом деле просто структурные ограничения, формы молекул определили то, как происходит этот процесс.

На биологическом уровне происходит нечто похожее. Какая информация — «информация» в кавычках — может возникнуть на этом уровне? Процесс аналогичен тому, как структура из молекул кристалла собирается в соответствии с формой отдельных молекул. Из всего множества возможных комбинаций появляющихся полимеров остался один (или несколько), способный к самовоспроизведению. Его форма, определяемая конформацией (то есть тем, в какую глобулярную структуру сворачивается эта цепь, а это, в свою очередь, зависит от последовательности нуклеотидов, их взаимного расположения, их формы и возможности образования водородных связей), — всё это предопределило первоначальную форму вот этой молекулы РНК, являющейся и ферментом, и кодирующей последовательностью одновременно (рибозимом).

И далее эта изначальная форма, возникшая из простейших физических свойств, становится основой для последующей эволюции. Точно так же, как в кристалле новые молекулы присоединяются к уже существующей простейшей форме и повторяют её, — так и дальнейшие изменения и мутации, происходившие с этой одной молекулой РНК, способной к самовоспроизведению, тоже определялись её формой.

Например, при очередном самовоспроизведении копии соединились или не разделились, произошла дупликация — был один домен молекулы, а стало два — это создало возможность для изменения одного из доменов. Первый продолжал обеспечивать функцию репликации себя, а второй — начать выполнять какую-либо другую функцию.

Начались изменения, появились функции, которые дополняли существующие: защищали, повышали эффективность. Это создало распределение вероятностей того, что новый мутант захватит среду обитания и вытеснит остальные варианты. И это тоже в определённой степени определялось и формой физических законов, и свойствами молекул-мономеров, собирающихся в полимер, и особенностями именно того первого полимера, который оказался способен к репликации.

Дальше, по нарастающей, через распределение вероятностей (что более вероятно, что менее вероятно, что с большей вероятностью выживет, а что с меньшей) происходило развитие, увеличение появившегося «генома». А изначальная, самая первая форма стала основой, определившей весь дальнейший путь.

В этом смысле геном является средой и условием для своего собственного дальнейшего развития и эволюции. Уже существующая форма определяет, каким будет последующее изменение и какова будет новая форма. Точно так же, как в кристалле: изначальная группа из нескольких молекул определяет, каким станет кристалл в итоге, когда разрастётся и станет огромным.

Подобный процесс можно проследить и в эволюции звуковой коммуникации. Предположим, первоначально существовал один общий крик, означающий просто «опасность». Он мог возникнуть случайно: например, из-за появления особенности строения гортани (это определялось тем, какая форма горла была изначально), каких-то выростов, которые делали тяжёлое дыхание (вместе с общим напряжением) при бегстве слышимым для сородичей (условно, здесь не важно, как конкретно это появилось, важен принцип, нецеленаправленность и появление возможного из имеющегося материала). Этот признак закрепился, так как повышал выживаемость.

Первоначальная анатомическая форма гортани определила базовый звук — например, высокий писк. Эта форма стала отправной точкой, подобно первичной структуре самовоспроизводящейся молекулы РНК или зародышу кристалла. Гибкость этой исходной формы, возможность её модификации, определила потенциал для возникновения разных звуков. У одних сложное строение носоглотки вместе со сложностью мозга позволило развить несколько дискретных криков. У других существ с простым строением такой вариантности не возникло.

Затем к способности издавать разные звуки добавились сложный мозг, способность к социальному взаимодействию и использованию инструментов. Эти элементы начали синтезироваться. Способность к запоминанию стала ещё одним ключевым компонентом. Всё вместе сформировало сложную «протоформу», давшую начало первым символам и языку.

Возвращаясь к ключевому вопросу о зелёных мартышках: как они впервые «договорились», что определённая последовательность или комбинация звуков может модулировать реакцию группы? Вероятно, здесь работает та же логика предопределения развития исходной формой. Важную роль может играть явление, аналогичное эффекту «буба-кики». Этот феномен демонстрирует врождённую связь между звуковой формой и зрительным восприятием: округлый звук «буба» ассоциируется с круглым предметом, а резкий звук «кики» — с острым. Это связано с артикуляцией: для произнесения «буба» губы округляются, для «кики» — растягиваются. То есть сама форма звука, обусловленная анатомией, несёт в себе «образ», который может влиять на формирование значения.

Первичная форма звуков, которые может издавать животное, определяется формой тела, строением голосового аппарата, типом мышления, средой обитания организма. Киты или дельфины, которые общаются писком, свистом и щелчками не могут издавать звуки, подобные нашим, потому что под водой звук распространяется иначе. И, получается, спектр доступных звуков определяет спектр возможных значений, которые могут с этими звуками связаться, - спектр возможных вариаций смысловыражения.

Как в случае со звуком «буба», где форма рта передаёт круглую форму, так и писком ты передаёшь нечто особенное. И если у тебя нет способности издавать «круглый» звук, то, возможно, ты вообще не сможешь мыслить о круглом или будешь мыслить об этом иначе (как аналогия: если котят в определенный момент их развития поместить в среду, где вообще не будет вертикальных линий, то после они смогут их различать – без стимулов не сформируются соответствующие нейронные сети).

И даже если языковая система разрастется до таких размеров, что охватит все (что спорно), форма итогового языка, а значит и форма мышления, будет определяться путем разрастания этого языка, историей его развития, а история будет определяться условиями – изначальной формой протоязыка, средой и событиями, через которые язык пройдет.

В итоге получается, что когда мы говорим о происхождении первых условных знаков — не тех, которые буквально означают опасность: «орел», «змея» или «леопард» (когда под каждое значение есть определённый звук, при этом он близок к самым первичным простым крикам, выражающим эмоции – смех, крик боли), а когда есть комбинации звуков, которые означают изначально что-то другое, когда начинает складываться третье значение, — и сама характеристика звука как будто бы частично теряет своё буквальное обозначение, - тогда появляется какая-то первичная символьность. И она, вот эта вот возможность первой символьности, она тоже должна определяться первичными формами тех звуков, которые были изначально.

Можно предположить, что разные крики мартышек не только указывают на хищника, но и неявно кодируют различные поведенческие стратегии: при виде орла — взглянуть вверх/спрятаться в кустах, леопарда — забраться на дерево, змеи — встать на задние лапы и осмотреться. Тогда спонтанная или намеренная последовательность криков могла интуитивно вызывать более сложную или сбалансированную поведенческую реакцию, адаптированную к неоднозначной угрозе. Комбинация, включающая, например, элементы тревожных и успокаивающих звуков, могла означать необходимость повышенной бдительности без потери группового контакта. Или же более радикально, смесь разных звуков создают комбинированный поведенческий паттерн с совершенно новым смыслом (при том что составляющие части не новые, и появиться этот комбинированный звук мог как случайно, так и в виде озарения «для того, чтобы получить от сородича С, надо крикнуть А и В вместе»).

То есть должна существовать какая-то комбинация предрасположенностей к соединению этих звуков, какая-то особая ситуация, совмещающая в себе признаки того, к чему отсылают комбинируемые звуки (к виду опасности и к соответствующему алгоритму поведения). Здесь, вероятно, присутствует и фактор случайности — в определённых обстоятельствах так сложилось, и появился именно такой звук. Но, в целом, получается несколько определяющих факторов. Первый успешный опыт модуляции поведения с помощью комбинации мог произойти в уникальной ситуации, когда спонтанная последовательность криков случайно привела к более организованному и полезному групповому действию, которое затем могло быть подхвачено и закрепиться в памяти популяции через социальное обучение.

Вспомним, что разные звуки у обезьян обозначают разные стратегии избегания опасностей. Здесь не слишком важно, как в деталях это происходит, важен принцип. Как уже было упомянуть, при виде орла нужно взглянуть вверх/спрятаться в кустах, леопарда — забраться на дерево, змеи — встать на задние лапы и осмотреться.

Таким образом, изначальный звук означает не только вид угрозы, но и предписывает определённую стратегию поведения в ответ. Из этой разницы возникают различные варианты значений, которые могут порождаться синтезом этих звуков. И когда ты произносишь комбинацию «орел-змея», то можешь интуитивно побудить другого осмотреться и отойти немного в сторону, под дерево, тем самым закрепляя в памяти ассоциацию.

Если же соединяются звуки «орел-леопард», это может означать необходимость взобраться на дерево и затаиться. Возникает новое, сложное значение.

В итоге получается, что изначальная форма звуков определяет спектр возможных комбинаций и те значения, которые эти комбинации будут приобретать.

Источник: vk.com

Комментарии: