От полезности большого хвоста павлина к сути социального страдания

Эволюция — слепой часовщик, который иногда еще и пьян. Он нащупывает детали в темноте, и то, что оказывается в его руках, может быть не тем, что нужно для выживания, а тем, что случайно и парадоксально стало преимуществом. Как хвост павлина.

Согласно теории «честной сигнализации», сложные украшения могут формироваться только у особей с выдающимися генетическими качествами. Для создания большого, симметричного хвоста с яркими переливами павлину требуется крепкое здоровье, сильный иммунитет и хорошие гены. Концепция гандикапа (гипотеза Амоца Захави) дополняет эту мысль: размер хвоста служит мерой качества генома, потому что с таким хвостом трудно улететь от хищников. Выживает только тот самец, чьи остальные качества настолько высоки, что перевешивают это обременительное украшение.

Этот признак является фактором внутривидового, а точнее — полового отбора. Он работает не на выживание во внешней среде, а на конкуренцию внутри вида. Чем хвост длиннее и пышнее, тем привлекательнее самец для самки. Когда признак перестаёт служить взаимодействию с миром и начинает работать исключительно на «внутреннем рынке» конкуренции за партнёра, он может принимать самые причудливые и даже абсурдные формы — как рога у оленя, которые в таком виде ему не нужны. Особи с таким признаком живут меньше и уязвимее, но их репродуктивный успех может быть выше. Помимо того, что остальные гены могут компенсировать мешающий, но привлекательный признак, они просто чаще спариваются и передают его своему более многочисленному потомству. Эволюционный баланс смещается в пользу размножения, а не долголетия: например, из десяти особей с короткими хвостами выживает восемь, и в сумме они спариваются восемьдесят раз, а из десяти длиннохвостых выживает лишь пять, но совокупно они спариваются сто пятьдесят раз. Вероятно, все это работает, как градиент: 1) по качеству потомства, 2) по количеству потомства: больше всего потомства дают особи с большим хвостом и хорошими генами (средне выживают, часто и долго размножаются), за ними идут особи с обычными хвостами и хорошими генами (хорошо выживают, размножаются реже, но долго), а потом – с большим хвостом и плохими генами (плохо выживают, размножаются часто, но недолго).

Закрепление подобного признака — процесс, лишённый цели или телеологии. Он возникает из случайной мутации и стечения обстоятельств. Если в популяции случайно устанавливается правило «большой хвост — признак качественных генов», это может привести к парадоксальному результату. Самки, выбирая самцов с большим хвостом, косвенно отбирают тех, кто смог выжить несмотря на это обременение, — а значит, обладает и другими превосходными генами. Вредный сам по себе признак становится маркером общей приспособленности. Этот процесс усиливается фактором полной случайности: изменение русла реки или климата может уничтожить конкурирующие популяции с иными предпочтениями, оставив лишь тех, кто «ценит большие хвосты». Сохраняется не то, что идеально, а то, что оказалось достаточно жизнеспособным в данных конкретных условиях. Недостаточно вредные признаки могут сохраняться в популяции просто потому, что «запас прочности» позволяет им существовать.

Этот биологический механизм служит точной метафорой для понимания природы социального страдания. Подобно тому, как в эволюции закрепляются признаки, вредные для выживания, но полезные для размножения, в социальной реальности закрепляются структуры и практики, порождающие страдание, но поддерживающие функционирование системы.

Часто в спорах о социальных нормах звучит аргумент: «Если что-то существует в природе, значит, это естественно, а следовательно — правильно и хорошо». Этот довод, однако, основан на логической ошибке. В природе встречается множество явлений, которые мы вряд ли сочтем желательными или «нормальными»: сломанные кости, пороки сердца, различные нарушения в развитии организма. Они естественны, потому что возникают в рамках биологических процессов, но они же явно вредны для особи. Эволюция не стремится к идеалу, она действует методом «достаточно хорошо для выживания». Некоторые признаки, даже не самые полезные, сохраняются просто потому, что «запас прочности» вида позволяет им существовать. Яркий пример — описанный выше пышный хвост павлина: это обуза для выживания, но он стал инструментом полового отбора. Так что «естественное» — далеко не синоним «правильного» или «оптимального».

Существует фоновая, объективная сложность жизни. Страдание, боль, утраты — это не аномалия, а часть существования, «побочный эффект» самого факта жизни, который терпим, пока не исчерпан некий «запас прочности». Однако важно отличать бытовой дискомфорт (например, чувство упадка в выходной день) от глубокого, экзистенциального страдания, связанного со старостью, болезнью, смертью, нищетой. Сегодня страдание часто формируется не через прямые физические лишения (вроде голода), а через систему социальной тревоги.

Здесь возникает феномен «социального низкого потолка, который делает всех горбатыми». Индивид может выбрать оптимальную, наиболее рациональную стратегию поведения в рамках существующей системы. Он может действовать сознательно и правильно. Однако сами социальные условия — иерархии, конкуренция, требования, структуры власти — устроены так, что даже при следовании по этому оптимальному пути человек будет неизбежно страдать. Система, состоящая из низких потолков, все равно будет делать его горбатым. Его страдание будет меньше, чем при выборе заведомо проигрышных стратегий, но оно не исчезнет. Человек может вести себя безупречно, но жить в социальной среде, которая по своей сути травмирует, вызывая постоянный стресс, страх, унижение или экзистенциальную пустоту. А если условия экстремальные, то и эффекты будут сильнее. Это все показывает, что тревога и связанные с ней расстройства – это не сбой, это просто как ребра, которые сломались от сильной нагрузкии если изначально они несли адаптивную функцию (защищали), то в такой ситуации обломки костей могут порвать легкое, вызвать коллапс. Это плата за адаптивность в других условиях. Социальность в одних условиях помогает корректировать поведение и подстраиваться под близких, в других – запускает паталогические циклические реакции, которые полностью дезадаптируют без каких либо других объективных причин (нет физических опасностей, проблем со здоровьем, есть еда и жилье, но социальные правила требуют соответствия искусственным нормам – и вот человек не выходит на улицу, не работает, объедается и злоупотребляет алкоголем, тем самым разрушая свое здоровье и жизнь уже объективно). У всего есть плюсы и минусы, определяемые контекстом – и у большого хвоста, и у невроза, и у ребер.

Таким образом, социальное страдание — это не всегда следствие ошибки или недостатка. Подобно огромному хвосту павлина, оно может быть системной чертой, парадоксальным образом вплетённой в ткань существования. Оно — цена, которую платит индивид за возможность жить и действовать внутри определённой социальной системы, за право быть выбранным, конкурировать или просто выживать. Это неизбывное, фоновое страдание, которое остаётся даже при самом правильном выборе, и есть суть того «большого хвоста», который человечество несёт как вид, создавший сложную и часто травмирующую социальную реальность.

Социальное страдание, подобно тяжелому и бесполезному хвосту павлина (важно, что понятие гандикапа используется и в биологии, и в психологии), закрепляется в жизни человека через множество механизмов. Одним из самых мощных и повседневных является тревога, раскручиваемая через трудовую деятельность. Этот процесс создает автономную петлю обратной связи, где работа перестает быть просто социальной функцией и превращается в самостоятельный источник страдания.

На физиологическом уровне здесь кроется ключевое различие между трудом физическим и умственным. При физической нагрузке избыток стрессовых гормонов и нейромедиаторов, таких как норадреналин, «сжигается» в мышцах, приводя к естественной разрядке. Умственная работа лишена такого канала. Напряжение накапливается в организме, не находя выхода, что напрямую ведет к усилению психосоматических симптомов: головокружению, мышечным зажимам, чувству постоянной усталости, напряжению в голове. Таким образом, даже продуктивная и субъективно приятная интеллектуальная деятельность на нейробиологическом уровне тождественна хроническому стрессу, который может возникать независимо от внешних социальных условий — даже на необитаемом острове.

Это порождает парадокс: работа, изначально возникшая как социально полезная активность, отделяется от своих первоначальных причин. Первобытный импульс — «нужно больше трудиться, чтобы понравиться сородичам» — трансформируется. Остается лишь сама деятельность и ее непосредственные последствия: истощение, перенапряжение нервной системы, накопление усталости. Культурный код труда превращается в своеобразный «искусственный имплант», который, разрастаясь из биологических и социальных основ, начинает работать против своего носителя. Человек может находиться в относительно безопасной среде, без явных травм, но сама практика чрезмерной работы расшатывает его психику, раскручивая тревогу.

В этом процессе задействован встроенный биологический предохранитель, аналогичный тому, что защищает мышцы от надрыва. Нервная система имеет свои пределы работоспособности, определяемые скоростью обмена веществ, тонусом сосудов, ресурсом нейромедиаторов. При истощении этого ресурса включается механизм торможения: пропадает мотивация, наступает «когнитивный ступор», возникает непреодолимое чувство «не могу». Это не лень, а системный сигнал, подобный слабости во время болезни, предупреждающий о реальном риске повреждения. Игнорирование этого сигнала и попытка «превозмочь» себя ведет к дальнейшему углублению истощения.

Однако этот предохранитель часто конфликтует с другой мощной силой — внутренним положительным подкреплением от самой деятельности. Процесс творческого поиска или решения сложной задачи может вызывать интенсивный выброс эндорфинов. Это заставляет продолжать деятельность даже на фоне усталости, по принципу «кошки, которая слизывает свою кровь с лезвия ножа» — несмотря на боль и потерю сил, невозможно оторваться от источника кратковременного удовлетворения. Удовольствие от процесса и предвкушение результата маскируют сигналы истощения, что приводит к перегрузкам и усугубляет симптомы тревоги. Этот парадокс объясняет, почему человек может увлеченно работать над личным проектом после тяжелого дня, хотя физиологически он уже истощен, а также, почему спецэффекты тревожного расстройства могут проявляться у человека без объективных социальных проблем.

Важным фактором является и когнитивная ясность. Мотивация легко запускается при наличии четкого алгоритма действий или вдохновляющей творческой идеи. Когда же цель туманна, а путь к ней неизвестен (например, необходимо осваивать новый сложный навык с нуля), возникает ступор. Деятельность распадается на две фазы: фазу «бега», когда ресурса хватает и процесс идет, и фазу «лежания», когда ресурс исчерпан и требуется восстановление. Ключ к устойчивости может лежать в наличии нескольких параллельных, но различных по характеру активностей, позволяющих переключаться при истощении одной из нейронных сетей. При этом восстановление часто требует недирективного, «глупого» отдыха — простых действий, не требующих умственных усилий.

Восприятие деятельности как «работы» или как «игры» также играет роль. Одна и та же задача может вызывать истощение или приносить удовольствие в зависимости от внутренней установки. Это иллюстрирует принцип множественности истин: объяснение усталости может быть одновременно и физиологическим (истощение ресурсов), и психологическим (отыгрывание социальной роли «усталого взрослого»). Оба объяснения верны и взаимодействуют на уровне нейронных сетей, формируя конечное переживание.

Тревога и работа образуют порочный круг, который является конкретным воплощением социального страдания. Трудовая деятельность, оторвавшись от своих прагматических и социальных корней, становится автономным генератором физиологического стресса. Организм пытается защититься через механизмы торможения и усталости, но они могут перекрываться сиюминутным положительным подкреплением от процесса. В результате человек оказывается в ловушке, где даже оптимальное с точки зрения системы поведение (усердная работа) гарантированно ведет к страданию — не социальному в прямом смысле, а к глубоко телесному и психическому истощению. Этот замкнутый цикл и есть тот самый «большой хвост» современного человека: громоздкий, энергозатратный и часто саморазрушительный атрибут, который он вынужден нести, чтобы оставаться частью социальной реальности.

Источник: vk.com

Комментарии: