![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
Единство сознания: постановка проблемы |
|
МЕНЮ Главная страница Поиск Регистрация на сайте Помощь проекту Архив новостей ТЕМЫ Новости ИИ Голосовой помощник Разработка ИИГородские сумасшедшие ИИ в медицине ИИ проекты Искусственные нейросети Искусственный интеллект Слежка за людьми Угроза ИИ ИИ теория Внедрение ИИКомпьютерные науки Машинное обуч. (Ошибки) Машинное обучение Машинный перевод Нейронные сети начинающим Психология ИИ Реализация ИИ Реализация нейросетей Создание беспилотных авто Трезво про ИИ Философия ИИ Big data Работа разума и сознаниеМодель мозгаРобототехника, БПЛАТрансгуманизмОбработка текстаТеория эволюцииДополненная реальностьЖелезоКиберугрозыНаучный мирИТ индустрияРазработка ПОТеория информацииМатематикаЦифровая экономика
Генетические алгоритмы Капсульные нейросети Основы нейронных сетей Распознавание лиц Распознавание образов Распознавание речи Творчество ИИ Техническое зрение Чат-боты Авторизация |
2024-07-08 11:51 ![]() Развитие современных технологий, их повсеместное внедрение, универсализация во всех сферах жизнедеятельности человека, всеохватывающая информатизация и цифровизация в условиях новых экологических и пандемических вызовов, природных и техногенных катастроф, а также военных угроз человеческой жизни в планетарном масштабе привели к новой постановке вопроса о месте науки в современном обществе [23], а в вместе с этим и о роли научного сознания, или, более широко, — сознания в его индивидуальном, групповом и макрогрупповом единстве, способствующем преодолению конфронтационного характера «текучей» современности. Драматические события последних лет отчетливо демонстрируют опасности разрывов единства сознания в социальном, политическом, экономическом, военном и других измерениях, что, очевидно, связано с девиациями единства или его гетерогенности в индивидуальном сознании субъектов действия и (или) принятия соответствующих решений. Вместе с тем, как считает Ю.М. Лотман, «гетерогенность является исконным свойством человеческого сознания, для механизма которого (то есть самого сознания. — Г. А.) существенно необходимо наличие хотя бы двух не до конца “взаимопереводимых систем”» [20, с. 534]. Отметим, что к «взаимопереводимым системам», помимо феноменов различных культур, автор также относит ментальные структуры, основанные как на языковом сознании, то есть словесно-речевом, так и на сенсорно-перцептивном, когнитивном, эмоциональном, поведенческом и других образующих сознания [1]. Можно предположить, что неполная «взаимопереводимость» различных социокультурных, а также ментальных систем, по Лотману, является основой механизма запуска динамических процессов необходимого обновления феноменов культуры и, соответственно, сознания как отдельного человека, так и человеческих сообществ. В этом смысле очевидно, что единство и его нарушения определяют динамику цивилизационного развития и актуальных переходов в новые состояния. Вместе с тем текущее овладение технологиями управления социальной и индивидуальной жизнедеятельностью человека и все возрастающая роль сознания в этой динамике позволяют предполагать необходимость и возможность возникновения новых форм, видов и уровней единства сознания, обеспечиваемых цифровыми технологиями, а также сознанием «обычного» человека, дополненным искусственным интеллектом. Открывающиеся при этом новые, немыслимые ранее возможности виртуализации индивидуальной и социальной жизни (дополненная, иммерсивная искусственная реальность, взаимодействие и построение отношений с виртуальным человекоподобным роботом и т. д.) определяют совершенно иные качество и образ жизни человека и соответствующую трансформацию его сознания. Перспектива непрогнозируемой, возможно бифуркационной, эмердженции сознания тех или иных социальных групп чревата становлением хаоса сознаний. Проблема единства сознания и его разрывов в современном мире выходит на первый план, приобретая планетарный экзистенциальный характер, охватывая вариативность проявлений единства как в индивидуальном, так и в групповом, макрогрупповом измерениях не только в сферах экономики, политики, культуры, социальной и правовой жизни человека, но и в сфере самой науки, неспособной улучшить жизнь человечества на Земле. Проективная возможность актуальной консолидации социальных и иных установок упирается в теоретическом и практическом планах в антиномии ортодоксального (недиалектического) мышления и дуализм (физическое — психическое, телесное — ментальное, индивидуальное — коллективное и т. д.) современной эпистемологии сознания. Это затрагивает и научные менталитеты в социальных науках, включая психологию. Так, в частности, как отмечают А.Б. Холмогорова, С.В. Воликова, О.Д. Пуговкина, в таком направлении исследований сознания, как социальное познание, культурно-исторической парадигме Л.С. Выготского имплицитно противостоит доминирующая на Западе эволюционно-биологическая парадигма, в рамках которой оформляются такие категории, как «социальный мозг», «зеркальные нейроны» и другие «гибридные» категории [33]. Определенные слова могут использоваться в научных текстах в «статусах» термина, понятия и категории. Понятия идентифицируются в рамках той или иной научной дисциплины, а категории являются понятиями, выступающими ядром конкретной теории или концепции в соответствующей области научных знаний [4; 5]. В словаре С. И. Ожегова слово «единство» определяется как «общность, полное сходство, цельность, сплоченность, неразрывность, взаимосвязь». Однокоренное со словом «единство» понятие «единое», согласно Философскому энциклопедическому словарю (1983), является центральной категорией неоплатонизма и обозначает начало, причину всего. С позиций философской диалектики единство (в отношении противоположностей) предполагает целостную динамику взаимосвязей, взаимообусловленности, взаимопроникновения и взаимопереходов, главным итогом которых атрибутируется возникновение нового качества. В современном научном дискурсе, в частности в науке о сознании, в эквивалентном смысле используется понятие эмерджентности. В психологической науке термин «единство» и близкие по значению термины «целостность», «интегративность», как правило, используются без статусных определений. В отношении некоторых из перечисленных терминов, в частности интегративности, можно говорить с позиций категориального статуса [6; 22; 24]; что касается термина «единство», насколько нам известно, такое оформление в явном виде отсутствует. Вместе с тем в ряде работ Л.С. Выготского, С.Л. Рубинштейна, А.Н. Леонтьева и других тема единства в отношении явлений сознания обсуждается в той или иной логике, подразумевающей близкую к категориальной трактовке. В частности, согласно изысканиям Е.Ю. Завершневой, концепция динамических смысловых систем, как разновидность психологических систем, у позднего Выготского позволяет фиксировать возрастной период единства сознания на уровне низших психических функций («природное единство»), а также условия перехода к высшим психическим функциям. В качестве условий выступают: опосредствование знаками, словом, речью; «установление новых динамических связей — подвижных и доступных для произвольной регуляции» [16, с. 96]. Можно предположить, что с «изменением первоначальных связей… и возникновением нового порядка и новых связей» (цит. из Выготского) устанавливается новый уровень единства сознания [16, с. 97]. Вместе с тем, как отмечает А.Н. Ждан, «системное строение сознания Выготский называл внешним строением. Смысловое строение сознания образует его внутреннюю структуру» [15, с. 53]. Данное уточнение, что в «смысле выражается отношение личности к внешнему миру», все же не снимает дизъюнкции внешнего и внутреннего «контуров» сознания. Другой «разрыв», связанный с выделением в целостном сознании ребенка «натуральных, низших или примитивных психических функций» в противовес высшим в концепции Выготского, отмечает В.П. Зинченко [18, c. 100]. Вместе с тем верификация концептуальных положений теории динамических смысловых систем, осуществленная группой Выготского на конкретных примерах нарушений единства («распад») сознания, послужила основой последующего развития социокультурной концепции в логике соотношения интеграции и дифференциации процессов и содержания сознания [18; 35 и др.]. Так, группой Выготского было установлено нарушение «единства аффекта, интеллекта и действия» для случаев деменции Пика; при шизофрении констатировались такие нарушения единства сознания, как «патологическое изменение смыслообразования, а именно смысловой системы связей и организации сознания, а также нарушение межфункциональных связей внутри сознания» [16, с. 100]. Более масштабная работа по оформлению единства сознания в отношении функций аффекта и интеллекта, к сожалению, не была завершена Выготским. Она была преемственно (в разработке проблемы сознания) продолжена в исследованиях В.П. Зинченко и соавт. [15, с. 58; 17]. В своей концепции В.П. Зинченко, отталкиваясь от такого представления об исходном факторе единства сознания, как «принадлежность к человеческому роду» и, соответственно, «единство рождения», вводит понятие «начала» обретения социальности и сознания [18, c. 103] в формах «доопытной готовности к овладению культурой и деятельностью» [18, с. 109]. В этой логике постулируется «изначальное единство структур — метаформ слова, образа и действия» [18, c. 95]. Как отмечает автор, это «гетерогенное единство…» при «доминанте слова» [18, с. 94] носит характер «первичной интегральности» с последующей «дифференциацией душевной жизни» [18, с. 87] и «борьбой с первичной интегральностью, а также переходом от интеграции к координации, субординации и другим формам взаимодействия возникающих подсистем [18, с.106–108]. Вэтом ключе автор рассматривает потенциал «высшей интегральности», возникающий в процессе преодоления «первичной интегральности начала», а именно: «нерасчлененное изначальное единство действия, мысли и страсти… в форме “могу” представляет собой существенное условие развития человека» и его сознания [18, с. 104–106]. Таким образом, в новых исследованиях сознания, помимо структурного расширения (образ, действие — движение, слово — знак — значение, смысл — смысловая рефлексия, символ — духовная рефлексия), В.П. Зинченко описал сложную динамику интеграции — дифференциации в становлении и развитии единства сознания в начальной стадии возникновения из социокультурных предпосылок до достижения высших уровней. В работах С.Л. Рубинштейна и А.Н. Леонтьева тема единства получила основополагающее значение в решении фундаментального для отечественной психологии вопроса о соотношении деятельности и сознания, а темы единства аффективного и познавательного, как и сенсомоторного единства в структуре действия носят общепсихологический характер (Рубинштейн С.Л.). В комплексной разработке Б.Г. Ананьевым психологических проблем «человекознания» как нового направления науки имплицитно и явно присутствует проблематика единства и целостности сознания; иерархия, субординация и координация психологических характеристик и их связей; корреляция и консолидация психологических констант. В полидисциплинарной англоязычной «науке о сознании» (Science of Consciousness) тема единства сознания является не менее, если не более трудной, нежели широко известная психофизическая проблема [12; 27; 30; 34; 41 и др.]. Исходная междисциплинарность этой, условно первой по научной осознанности, проблемы определила необходимость комплексирования, систематизации и интеграции теоретических положений и фактологических данных множества смежных наук. Нейрокогнитивная доминанта в весьма широком пространстве англоязычных исследований сознания, в прикладных аспектах цифровизации ассоциируется с расширением программ искусственного интеллекта, а в перспективе — с созданием искусственного сознания [13; 31 и др.]. Искомое решение планируется перевести в технологически оформленное управление процессами зарождения, развития и функционирования сознания. Вне контекста существующих доказательств исходной социальности сознания [55] такое решение будет если и возможным, то весьма ограниченным — биопсихическим, а без учета проблематики единства оно представляет угрозу психологической безопасности пользователей и общества в целом. Иная, исходно социопсихологическая, по постановке и решениям, проблематизация сознания связана с отечественными исследованиями Б.Г. Ананьева, Л.С. Выготского, А.Н. Леонтьева, С.Л. Рубинштейна и др. С позиций психологической науки сознание традиционно отнесено к психическим явлениям, которые подразделяются на процессы, состояния и свойства личности-индивидуальности. Соответственно, исследуя сознание и его единство, необходимо уточнять, в какой ипостаси оно изучается: быстротекущие процессы сознания, обусловленные активацией сенсорной, перцептивной, аффективной и (или) других сфер психики, а в метафорическом обозначении — «потока сознания» по Джеймсу, Чиксентмихайи и других; более продолжительные состояния сознания, включая такие разновидности, как необычные и измененные состояния; те же процессы и состояния сознания, но несущие в себе устойчиво проявляемые характеристики индивида, субъекта, личности, индивидуальности. К этому перечню необходимо добавить такую не менее важную ипостась, как содержание сознания во всем его разнообразии (образы, дискурсы, нарративы, символы и другие знаковые опосредствования). Личностно обусловленные процессы и состояния, такие как внутренний конфликт, проекция, вытеснение, рационализация, когнитивный диссонанс, установка самообвинения или самооправдания, самообман, манипуляции, гендерная неопределенность и т. д., могут детерминировать определенные нарушения единства сознания. В таком многообразии проблематика единства представляет весьма масштабную задачу, учитывая также групповые и макрогрупповые проявления единства сознания. В этом контексте «тайна» (загадка, головоломка, мистерия, драма и т. д.) сознания [9; 36; 45; 46 и др.], вдохновившая многих авторов не только взаимодополнительных, но и разрозненных постановок и решений, также нуждается в определенном единстве философского и научного осознания. Вне контекста этой, еще более трудной проблемы сложно говорить о приближении к общей линии исследований единства сознания. Прогресс, как можно предположить, возможен в самых общих позициях и (или) для отдельных конкретных концепций сознания. Новому, более широкому концептуальному осмыслению явления сознания, его сущностных характеристик и роли в социальной, экономической и культурной жизни человека способствует масштабный всплеск интереса к этой проблеме в последней четверти ХХ века и по настоящее время. Бихевиористская ориентация, уступившая свое доминирующее положение в психологии и смежных науках когнитивизму, трансформировалась в позитивистскую платформу объективизма с абсолютизацией мозговой активности в атрибуциях тех или иных проявлений сознания. Возникли такие направления научных исследований, как нейрокогнитивная наука, нейролингвистика, нейроэкономика, нейросоциопсихология сознания и др. Технологическое расширение возможностей аппаратурных методов изучения мозга и мозговых процессов (ЭЭГ, МЭГ, МРТ, ПЭТ, ТМС) определило возникновение новой фактологии, новых теорий и новых возможностей решения все еще не решенной «трудной проблемы» [7; 10; 30; 34; 49; 53 и др.). В отечественной психологии, развивавшейся после революции на иной основе и не испытавшей скачкообразного перехода от бихевиоризма к когнитивизму в советский период, новые программы исследований сознания во многом следуют логике преемственности [9; 11; 13; 15; 17; 19; 25; 29; 32 и др.]. Вместе с тем это совершенно разнокачественные подходы к постановке и решению проблемы сознания. Специфика отечественных и зарубежных исследований, связанная с многомерностью явлений сознания [25], определяется поиском различных базовых оснований построения категориальных пространств сознания [3; 4] с явной, а чаще имплицитной опорой на ту или иную идентификацию сознания и определение предмета, методов; исследовательскую установку и т. д. (см. типологический подход в постановке и решениях проблемы сознания [5; 7]). Если в российской психологии и смежных науках решения ищутся преимущественно в социально-когнитивных категориях, то в англоязычной науке и философии сознания — главным образом в нейрокогнитивных. Очевидно, что в любом случае основным контекстным фактором является комплексность либо интегративность, реже — системность и синергийность искомого решения, то есть нахождение такого решения, в частности «трудной проблемы» сознания, которое позволит объяснить сознание как целостный феномен как в отношении его физических, биологических основ в их взаимосвязи и взаимообусловленности с ментальными проявлениями, так и в вопросах его единства в индивидуальном, микро-, мезо- и макрогрупповом измерениях. В новых подходах, теориях, концепциях и моделях сознания как многомерного явления должны найти объяснение такие формы единства различных видов сознания, как индивидуальное, социальное, экономическое, политическое, правовое, этическое и другие, а также основополагающих типов сознания и их сочетаний (сенсорное, перцептивное, аффективное, мотивационное, ценностное, действенное и т. д.). Поиск соответствующих объяснений единства, по нашему мнению, определяется познавательными установками исследователя. Это может быть унитарная установка, то есть поиск, ориентированный в какой-либо одной области знаний (философия, психология, нейронаука и т. д.), либо междисциплинарная установка изысканий, неизбежно выводящая исследователя в область поликатегориальных концепций сознания. Однако и в унитарных подходах могут иметь место поликатегориальные теории. Так, в рамках психологии известны теории сознания, оформленные на основе одной категории — отношение (Мясищев В.Н.); двух категорий (у Выготского) — первоначально: общение и обобщение, затем — значение и смысл и далее — аффект и интеллект; трех категорий: знание, отношение и рефлексия (Рубинштейн С.Л.); четырех категорий: образ, действие, значение и смысл (Зинченко В. П.). Вопрос о единстве сознания авторами, исключая В. П. Зинченко, насколько нам известно, в этих построениях специально не ставился, возможно, в силу имплицитной очевидности. Категория отношения, охватывая явления как внешнего, так и внутреннего мира личности, обеспечивает понимание и объяснение единства разнообразных проявлений сознания, включая, в частности, и явления социальной перцепции. В связи с последним отметим, что в методологическом плане, согласно В.Н. Панферову, категория отношения может служить основой выстраивания моделей комплексных, интегративных, а также межпредметных, то есть междисциплинарных исследований с позиций структурной целостности [24]. Важным направлением, дифференцирующим исследовательские установки, является позиция объективизма. В англоязычной «науке о сознании» в связи с этим часто используются такие словосочетания, как перспектива (позиция, точка зрения) от первого лица либо перспектива (позиция, точка зрения) от третьего лица (далее 1-го лица, 3-го лица). Каждому исследователю психических явлений, тем более сознания, ясно, что без релевантной информации от самого обследуемого, то есть 1-го лица, невозможно получить качественную информацию. Однако в естественных науках такая информация, как правило, не считается вполне объективной. В междисциплинарных и комплексных исследованиях субъективная и объективная (от 3-го лица) позиции могут объединяться, что, очевидно, усложняет постановку и решение проблемы единства сознания. В нашем случае междисциплинарные изыскания определяются как спецификация темы сознания в смежных или других науках, в отличие от комплексных исследований, ориентированных на установление связи или взаимосвязанности либо взаимообусловленности постановки и решения проблемы сознания с использованием соответствующих категорий, фактов, закономерностей и теорий определенного спектра избранных исследователем наук. В англоязычных работах связующий или интегративный «механизм» комплексирования призван дать ответы на конкретные вопросы содержания процессов взаимосвязи и взаимообусловленности мозговой активности (нейронаука) с многообразными явлениями сознания (психология), которые, в свою очередь, связаны с языком (лингвистика), общественными отношениями (социология), возникновением и развитием сознания (биоэволюционные теории, социокультурная динамика) и т. д. Рассмотрим в качестве примеров междисциплинарного и комплексного проектов работы К. Уилбера и М. Грациано. В первой авансируется «интегральная теория сознания» в четырехмерном «пространстве» бинарных оппозиций: внутреннее — внешнее, высшее — низшее, индивидуальное — коллективное, культурное — социальное, субъективное — объективное, интенциональное — поведенческое, «Я» — «мы» и др. При этом всеобщей структурой единства универсума охвачен и физический, и ментальный миры человека и общества, однако совокупности интегрирующих и дифференцирующих структурных связей не конкретизированы в приложении к явлениям сознания и, по-видимому, носят односторонний характер [57]. В проекте М. Грациано посредством категории «внимание» конструируется нейрокогнитивная основа сознания, включая его социально-психологические проявления [2; 48]. В работе осуществлена попытка выстроить целостную концепцию сознания, объединяющую множество эмпирических исследований и теоретических построений различных авторов на основе амплифицированной категории внимания. Предлагаемая автором «схема внимания» изначально структурирована как комплекс нейро- и социокогнитивных функций [48, c. 31], что обеспечивает развитие и проявление социоперцептивных (theory of mind) и «самопознавательных» (mind-reading) способностей, опосредуемых «механизмами» соответствующих мозговых процессов. Тема единства имплицитно представлена в работе, в частности, в авторских обсуждениях связи нейронных, информационных и когнитивных процессов, а также, более явно, во взаимосвязи социально-перцептивных и «самопознавательных» процессов, то есть взаимосвязи внешнесредовых и внутриличностных проявлений сознания. Активный интерес к нейрокогнитивным исследованиям и попыткам их интеграции в логике детерминации сознания мозговыми процессами частично уравновешивается в англоязычных работах социокультурной и иной, более широкой междисциплинарной ориентацией. Это, в частности, уже упомянутые работы К. Уилбера «Интегральная теория сознания» и М. Грациано «Сознание и социальный мозг». Значительно масштабнее и более основательно по социокультурной направленности выстроена коллективная монография «Происхождение сознания в социальном мире», подготовленная под редакцией Чарлза Вайтхеда [55]. Если в исследовании М. Грациано осуществлена попытка монокатегориального объяснения индивидуальных и социальных свойств сознания посредством комплексирования и частичной интеграции нейрокогнитивных свойств мозга как «биосоциальной» субстанции, то в коллективной монографии, подготовленной Вайтхедом, предпринята попытка интегративного и частично системного объяснения явлений сознания поликатегориальным объединением взаимосвязанных и взаимообусловленных нейрокогнитивных, социокультурных, социолингвистических и иных факторов. С этих позиций Вайтхед в иной логике рассматривает «трудную проблему» сознания, атрибутируя «трудность» социальными представлениями, верой в авторитет науки, убеждениями (beliefs), сформировавшимися со времен Галилея. Аргументация Вайтхеда основана на ряде положений, которые, в свою очередь, можно также отнести к классу социальных представлений. В вводной части автор утверждает, что «люди воспринимают и оценивают факты, идеи, мнения по-разному, в зависимости от идеологии общества, в котором живут. Идеология всегда имеет политическую основу» [55, c. 7]. И далее: «…привилегированный статус науки в постиндустриальном обществе дает возможность утверждать истинность чего-либо для авансирования исследований» [55, c. 7]. Понятие «трудная наука», считает Вайтхед, идеологично и дает возможность в применении к одной части нашего опыта убежденно говорить об «объективности», ссылаясь на авторитет науки, а к другой — говорить о «субъективности», в том смысле, что мнения неученых не так истинны [55, c. 7]. Эту аргументацию автор введения дополняет тем, что, помимо нейронауки, существенную роль в исследованиях сознания играет социальная антропология [55, с. 8]. «Любые научные данные неизбежно воплощаются в интерпретациях, обусловленных культурой общества, в котором рождены и работают ученые. И это не личные установки или убеждения, а множество коллективно принятых и никогда не подвергаемых сомнению мировоззренческих положений» [55, с. 8]. Уместно отметить, что о специфике содержательных и формальных характеристик науки той или иной территориальной общности ученых пишут многие исследователи, связывая это с фактором культурно-исторической детерминации менталитета, включая и научный менталитет [8; 26; 28; 37 и др.]. Исследовательская рефлексия Вайтхеда подводит его к отрицанию универсализма западной науки, которая, несмотря на мощь и прикладные успехи, не избавилась от «культурной эндемичности» с такими свойствами, как этноцентризм, индивидуализм, сексизм и преувеличенная социальная оценка категории «труд» («работа») в сравнении с категорией «игра». В отношении научных установок в западной науке Вайтхед высказывает сомнения в рациональных основаниях преувеличенного или даже надуманного (invented) физикализма, когнитивизма, логоцентризма, геноцентризма [55, с. 10]. Отметим, что в ином оформлении тезис о «неуниверсальности разума» в его «европейском варианте» и, более широко, о «вариативности путей смыслообразования», то есть вариативности культурно обусловленных типов сознания, получил обоснование в работах А.В. Смирнова, а также в обсуждениях круглого стола на страницах ведущего отечественного журнала «Вопросы философии» [28]. Тема физикализма — одна из главных в постановках и решениях трудной проблемы сознания и является содержательно сопряженной с устойчивым противопоставлением исследовательских позиций от 1-го или 3-го лица (first person — third person perspective). В эскизном плане новое осмысление психофизической проблемы представлено в статье В.А. Петровского «“Кто” видит мир?» [27]. В уже устоявшемся противопоставлении позиций от 1-го и 3-го лица эксплуатируется тема объективно-субъективного знания. Как известно, в конце XIX — начале ХХ века эти вопросы были в центре общественного внимания в российской науке в целом и психологии в частности. В этом контексте представляет интерес факт смены В. М. Бехтеревым первоначальной философско-психологической ориентации в исследованиях психики и сознания (в 1888 году он опубликовал в Казани небольшую, но весьма содержательную книгу «Сознание и его границы») на «объективную» психофизиологическую, что соответствовало временному тренду выстраивания психологии с позиций естественных наук как эталона объективности [6]. Очевидно, что такое противопоставление никоим образом не способствует ответу на вопрос о возможности единства как нейрокогнитивных, так и социокультурных оснований и соответствующих проявлений сознания в онтологии и гносеологии вопроса. Не случайно М. Велманс в своем заключении инициированных им обсуждений психофизической проблемы большой группой заинтересованных специалистов разных областей смежных наук и философии вынужден признать онтологическое единство и эпистемологическую дуальность в предлагаемом им решении этой проблемы [53]. Как отмечает Вайтхед, только после 50-х годов когнитивная нейронаука обратилась к исследованиям базовых сенсорных процессов человека и животных, а через более чем 30 лет подошла к изучению «социального мозга» (social brain). По мнению Вайтхеда, «западный индивидуализм стал причиной длительной задержки в понимании существенной роли социальности в возникновении и развитии сознания в его реципрокной связи с человеческой психикой и мозгом» [55, с. 15–16]. Уже в начале XXI века «произошло продуктивное объединение нейронауки с социальной психологией» и оформление нового направления исследований — «социальная когнитивная нейронаука» [55, с. 15–16]. Вайтхед считает необходимым включать социальные антропологические знания в нейронаучные исследования сознания по крайней мере в следующих направлениях: В качестве первой главной темы книги Вайтхед определяет воспринимаемый людьми ментальный опыт (experience), принимаемый ими как значимый, равноценный у себя и у других, разделяемый частично или полностью с другими людьми. Вторая и третья темы связаны с представлениями людей по отношению к реальности в контексте истинности либо иллюзорности этих представлений в их социокультурном оформлении, а также природой (характером) воспринимаемой реальности. Обозначенные темы определяют «фундаментальную задачу науки о сознании», решение которой ищется в социальных категориях интерсубъективности, социального экранирования (social display) и других категорий [55, c. 20]. Понятие «социальное экранирование» играет важную роль в ряде статей обсуждаемой монографии. Этим понятием охватывается множество видов активности человека, начиная от экспрессии лица и языка тела до высокоутонченных форм, таких как музыка, танец, пантомимика и зрительные образы. Социальное экранирование, часто называемое коллективными репрезентациями, служит объединению культурных сообществ посредством языка, ритуала и других многообразных культурных средств [55, c. 20]. В этой логике особое значение приобретают исследования по невербальной коммуникации и невербальному социальному поведению. Вайтхед ссылается на работы C. Trevarthen по интерсубъективности у детей от рождения до 3 месяцев, а также M.Weisbuch и N. Ambady (лицевая экспрессия и язык тела у взрослых), обозначая роль «невербальной социальной психологии» в развитии таких проявлений сознания, как целенаправленная манипуляция младенцев с объектами и коммуникация с людьми у младенцев. Такая коммуникация превалирует у младенцев [55, с. 21]. В состав понятия «социальный дисплей» можно включить непереводимое на русский и часто встречающееся в англоязычных работах по сознанию словосочетание theory of mind или, реже, — mindreading. Последнее, достаточно близко по смыслу, можно интерпретировать как способность прочтения психического состояния у себя и у других людей. В рассматриваемой монографии theory of mind интерпретируется как способность понимать поведение других и свое поведение в терминах внутренних познавательных состояний, то есть в проявлениях знания чего-либо, веры во что-то, а также представляемых образов и намерений [55, с. 17]. Данная способность выявлена не только у взрослых людей, но и у высших приматов, а также у детей начиная с 3,5 лет. Другим важным понятием в книге является словосочетание «социальный мозг». Концепция социального мозга, отмечает Вайтхед, была предложена L. Brothers в проекте объединения учения о поведении и нейрофизиологии приматов с новой областью нейронаучных изысканий. Со своей стороны, Вайтхед видит в этом логику единства нейронауки и социальной антропологии, а в контексте работ R. Terner — как всеобъемлющее влияние культуры на функциональную анатомию мозга. Соответственно этому «культурная дифференциация в структурах мозга вероятно соотносится с популяциями» [55, c. 26]. Концепция социального мозга получила серьезную поддержку в связи с гипотезой «зеркальных нейронов», предложенной учеными из Пармы во главе с G. Rizzolatti. Вместе с тем Вайтхед, продолжая линию интеграции, помещает в центр исследований сознания социальные представления, неотделимые, по убеждению автора, от представлений о реальности в целом [55, c. 29]. Продолжая вводную часть книги, Вайтхед определяет сквозной характер темы социальных представлений во всех трех частях собранной им коллекции научных «репрезентаций» о сознании. Это, в частности, коллективные представления, индуцированные культурой и включающие представления о реальности, в том числе о мозговых (кортикальных) процессах репрезентаций самопознания, самосознания и даже визуальной перцепции, оформляемых релевантными средствами той или иной культуры [55, c. 30]. Понятие коллективных репрезентаций включает как истинные представления, так и заблуждения («истинность опровергается, как только ей присваивается статус заблуждения»), а также затрагивает причины культурной необходимости подгонять (falsity) под общепринятые наши представления о мире и себе [55, c. 30]. В контексте проблемы единства сознания вышеприведенные положения определяют, как можно предположить, целостную систему связей в проявлениях индивидуального и коллективного сознания на разных этапах и уровнях организации жизнедеятельности человека. В редакционном обзоре второй и третьей частей книги представлены работы, определяющие роль интерактивных взаимодействий в преадаптации детей к культуре, в приобретении культурных навыков, установок, ценностей, убеждений и способов жизни. Рассматриваются процессы передачи социальных представлений и установок сверх словесного взаимодействия, а также роль эмоциональных систем и социальных взаимоотношений, определяющих групповое сплочение в процессах, способствующих конформности и внушаемости. Анализируется предполагаемая роль зеркальных нейронов в становлении коллективного сознания, а также аргументация сторонников квантового редукционизма в решении трудной проблемы сознания. Завершая введение, Вайтхед метафорически определяет сознание как то, что нас объединяет, как и то, что этимология этого слова подразумевает (сознание). И, таким образом, метафорически констатирует всемерное единство сознания. Важнейшим звеном проекта интегративной постановки проблемы сознания в рассматриваемом сборнике является совместная статья Тернера и Вайтхеда «Как коллективные репрезентации могут менять структуру мозга» [52]. Авторы, по-видимому, усматривая в новой предметной области «социальная когнитивная нейронаука» определенную логику связей: «социум — личность — мозг», задаются вопросами: «Могут ли коллективные репрезентации иметь свое представительство в мозге?», «Какова роль эмоций в “картировании” коллективных репрезентаций в мозге?», «Каким образом эта интернализация поддерживает и развивает коллективные репрезентации?» [52, с. 49–53]. Уместно отметить, что в свое время А.Р. Лурия в той или иной степени ответил на вопросы взаимосвязи и взаимообусловленности мозговых, психических и социокультурных процессов [21]. Что касается термина «репрезентация», широко распространившегося в англоязычных исследованиях по проблеме сознания, то, как поясняют авторы, имеют место два типа репрезентаций: 1) коллективные, фактически совпадающие по смыслу с введенным Э. Дюркгеймом понятием «коллективные представления»; 2) «кортикальные, формируемые с раннего детства в результате взаимодействия младенца с матерью, динамично развивающиеся и проявляющиеся затем в формах восприятия себя, друг друга и мира в целом в процессах актуализации интерсубъективности, регулируемых коллективно определенной системой понятий, правил, нормативных представлений, (вероятно) закрепляемых в физических структурах, формирующихся анатомически и (или) функционально в головном мозге» [52, с. 54–55]. В этом же направлении интегративного (взаимообусловленного) «учета культурного контекста и двоякой направленности интеракций социокультурных факторов с нервными и генетическими механизмами оформления вариаций феномена сознания» обсуждается специфика западного и восточного мировоззрений в проявлениях человеческого «Я» [43]. В работе приведены примеры эмпирических исследований, подтверждающих социо-, культурно- и геномную детерминацию сознания и соответствующих динамических структур мозга у представителей индивидуалистической и коллективистической культур; показана специфика таких проявлений сознания, как визуальная перцепция, самопрезентация и др. [43, c. 61–65]. Гипотеза зеркальных нейронов, несомненно, имеет большое значение в интегративной схеме, отстаиваемой в монографии. Однако интегративное единство авторами монографии подкрепляется также иными аргументами. Именно поэтому в сборник помещена статья C. Sinigaglia, в которой последовательно рассматриваются аргументы E. Borg, поставившие под сомнение гипотезу зеркальных нейронов. Приведенные в статье контраргументы уточняют и расширяют проблему поведенческих интенций с позиций социальной психологии и нейронауки [51]. Эти позиции конкретизируются и укрепляются в статье Вайтхеда с названием «Нейронные корреляты работы и игры. Что могут рассказать исследования по визуализации мозга и анимационные мультфильмы о социальных дисплеях, самосознании и эволюции человеческого мозга». Автор выстраивает категориальный «каркас» интеграции разрозненно исследуемых нейромозговых, био- и социоэволюционных, социокоммуникативных и психологических явлений. Здесь так же, как и в редакционном введении, Вайтхед артикулирует необходимость отхода от западных методологических установок в науке и определяет неучтенные ниши существующих исследовательских программ. Это, в частности, недостаточно оцененная роль игры в сравнении с работой, социального интеллекта в сравнении с общим интеллектом, искусства в сравнении с наукой и технологиями. Автор подчеркивает важность таких «инструментов» социокультурной жизни человека, как «социальные экраны» и выше упоминавшееся «социальное экранирование» (в анализируемых текстах выступают как синонимы), текст в формах и представлениях песен, танцев, различных видов искусства, символических образов, ролевых игр, кооперативного взаимодействия в производстве и других видах деятельности, в совокупности определяющих «фундамент человеческой культуры» [55, c. 93–94]. Социальное экранирование как социально-психологическое явление, на наш взгляд, можно интерпретировать как процесс презентации тех или иных феноменов социокультурной жизни в сознании индивида. Вайтхед также придает особое значение понятию «социальные зеркала», ссылаясь на работы W. Dilthey, J. M. Baldwin, G. H. Mead, представляющих социологию и культурную антропологию. Вместе с тем утверждается отличие понятия «социальное экранирование» от понятия «социальные зеркала», функционирующих в формах самовосприятия, «самодвижения», самопонимания и самооценки. Это также проявляется в песнях, играх, танцах, перформансах, в которых игра выполняет функцию коммуникации (ссылка на S. Jennи и др.) и (или) «игрового расширения коммуникации» [56, с. 101]. Такой вид коммуникации, согласно автору, связывает с социальными экранами «отображение и выражение чувств, ощущений, восприятий, мыслей и образов» [56, с. 99–100]. Перечисляемое далее, по-видимому, как следующее звено в интеграционной логике, положение о том, что социальные зеркала определяют в свою очередь функционирование индивидуальных зеркал сознания, в свою очередь связано с явлениями самосознания и осведомленности о сознании у других людей, что обеспечивается и развивается процессами социального экранирования как в фило-, так и онтогенезе [56, с. 99–100]. Приводя такое объяснение, Вайтхед отмечает наличие альтернативной теории P. Harrus, полагающего, что рефлексивное сознание дается человеку от рождения, а восприятие и понимание сознания у других приобретаются на основе последующего субъективного опыта самосознания как первичного явления, ссылаясь также на работы A. Gopnik и A.N. Meltzoff [56, с. 99–100]. Отталкиваясь от вышеупомянутого понятия и соответствующей теории социального зеркала, Вайтхед в спектре различных модусов социального экранирования, с которыми связано формирование различных уровней самосознания, социального познания и эмпатии, особо выделяет «имплицитные экраны» [56, с. 114], такие как эмоциональные жесты-призывы, традиционные игры, песни и танцы, детерминирующие познавательную активность на уровне эмоций, желаний и взаимоотношений. Такие экраны, считает Вайтхед, являются частью биологического наследства. Постулируя далее коммуникативность как древнейший тип живой активности, имеющий место на клеточном уровне, Вайтхед в следующем звене интеграции опирается на категорию коммуникации, рассматривая ее в тесной связи с категорией игры как перформанса («игровое расширение коммуникации»). Устойчивость проявлений этих типов сознания во все времена и у всех народов наводит на мысль о физической и биологической подоплеке такой двойственности. В статье Криса Кнайта «Честные фейки и истоки языка» [50] рассматриваются две версии этой проблемы: «Цифровое сознание в аналоговом мире» и «Аналоговое сознание в цифровом мире». С очевидностью относя человеческий язык к классу цифровых систем, автор анализирует точки зрения на происхождение, сущность и функции языка в работах таких известных исследователей, как J. L. Austin, N. Chomsky, S. Pinker, J. R. Searle, и приходит к выводу, что язык невозможно понять только как наследуемый биологический объект; человеческий язык является также специфически оформленным конструктом для осуществления социальных функций, в частности «коммуникативного мышления» и «коллективных представлений» [50, с. 240–241]. Далее, в статье M. Gratier и C. Trevarthen на материале музыкальных нарративов «детско-материнской вокализации» показан механизм действия одного из имплицитных экранов. Базовой категорией здесь выступает понятие «нарратив без слов», основанное на процессах темпоральной организации в языке и музыке [47, с. 123]. Интеракция матери и младенца при такой нарративно-бессловесной организации взаимно спонтанных голосовых звуковоспроизведений является одним из примеров имплицитного социального экранирования, основанного на социокультурном контексте. Более того, такая активность является мультимодальной, так как включает «общетелесную представленность индивида в коммуникативном процессе» [47, с. 124]. Смысл «музыкального нарратива», в отличие от «разговорного нарратива», передается без слов [47, с. 125]. Тема невербальности в проявлениях сознания продолжается в статье M. Weisbuch и N. Ambady. Авторы считают, что люди могут приобретать одинаковые установки, представления и поступки независимо от речевой коммуникации. Именно поэтому невербальное влияние более важно для развития культуры в сравнении с вербальным [54, с. 159, 178]. В контексте интегративного единства сознания отметим, что вышепредставленный содержательный массив текстов монографии достаточно отчетливо определяет взаимосвязь и взаимообусловленность биологических (биоэволюционных и нейромозговых), соцокультурных и психологических (сознание) характеристик в их интегративном качестве. Переход от невербальных феноменов сознания к структурным образующим сознания, приближающим к его вербальным проявлениям, весьма оригинально осуществлен в статье M. Apter «Реверсивная теория, Виктор Тернер и опыт ритуала». Автор, отталкиваясь от структуралистских позиций В. Тернера и К. Леви-Стросса, определяет в качестве главной холистичной функции сознания поиск смыслов, которые определяют активность, проясняющую смыслы в зависимости от противопоставлений и контрастов [38, с. 185]. Согласно реверсивной теории Аптера, осознаваемый опыт структурирован и включает четыре области («домена»): 1) смыслы-цели; 2) правила, обусловленные социокультурным контекстом; 3) транзакции с внешним миром в различных проекциях «Я»; 4) отношения к окружающему миру и себе [38, с. 186]. В процессе жизнедеятельности в центре сознания находится тот или иной домен, и изменения «внутри домена более драматичны, чем между доменами». Реверсивность определяется Аптером как взаимопереход от одного из доменов к другому, вызванный «мотивированными умственными установками» [38, c. 186–187]. Для каждого домена Аптер рассматривает оппозицию мотивов, соответствующих способу обретения опыта. Так, в смыслоцелевом домене это стремление либо к достижению цели в будущем, либо к достижению наслаждения в настоящем, при этом приходится довольствоваться самим движением к цели. Такая же бинарность — в отношении домена правил, реализуемых или нет в конформистских либо негативистских состояниях сознания [38, c. 186–187]. Для домена транзакций это следующие оппозиции: а) борьба за власть и контроль, то есть доминирование над другими; б) налаживание взаимоотношений с другими. Для домена отношений: эгоцентрические (для себя) либо социоцентрические (для других) отношения. Реверсивность, по Аптеру, означает возможность периодической или спорадической смены позиций (как частично, так и вполне осознаваемых) внутри домена или между доменами для концентрации усилий в каком-то одном направлении [38, с. 188]. Исходя из сконструированной системы «мотивационных состояний» (достижения — наслаждения, обязанности — свободы, власть — любовь, индивидуальность — общность), автор рассматривает типологию социокультурных ритуалов, в соответствии с которыми формируются те или иные мотивационные состояния и происходит их закрепление как необходимых в обществе. Это, в частности, аффирмационные, объединяющие, испытательные, трансформационные, игровые и т. д. [38, с. 192–194]. Другое дополнение связано с примерами социальной организации жизни в мире животных, в частности у слонов, определенные формы поведения которых L.A. Bates, P.C. Lee и другие авторы интерпретируют как признаки проявления социальной эмпатии [40]. В этой же статье особо рассматривается ритуал «восстания» (ссылка на M. Genkman), способствующий преодолению накопившегося негативного состояния. В этом ритуале, реального или символического освобождения, в процессе отбрасывания всех правил происходит переживание свободы и осуществляется новое объединение на основе обновленного переживанием сознания, отвергающего старое объединение. Apter объясняет ритуал восстания также с позиций реверсивной теории [38, с. 199]. В целом такое социально-психологическое и социокультурное дополнение выстраиваемой участниками монографии модели интеграции переводит ее (интеграцию), как нам представляется, в системное единство сознания посредством механизма инверсии (иерархизация сознания). Иной — альтернативный вариант связан с «ритуалом восстания», в котором явно просматриваются признаки синергийности. Концепция Аптера, на наш взгляд, может стать основой выстраивания иерархической модели интеграции, то есть системного единства, а также бифуркационной модели, то есть синергийного [14] оформления интеграционного единства сознания. К статье C. Knight «Честные фейки и происхождение языка» предпослано предисловие Вайтхеда, анонсирующее биосоциоантропологическую и археологическую аргументацию скачкообразного происхождения человеческой культуры и языка, а также концепцию «цифрового сознания». C. Knight анализирует различные точки зрения на происхождение, сущность и функции языка и, соответственно, языкового сознания. В противовес теории Хомского, автор приходит к выводу, что язык является не «просто биологически наследуемым объектом, а специфически оформленным средством для социальных функций», таких как «коммуникативное мышление и коллективные представления», а также когнитивное развитие [50, c. 240–242]. Иную, редко обсуждаемую линию связи эмоций и сознания вносит в общую картину статья E. Cardena. Автор рассматривает эмоции как «интерсубъективные системы», развивающиеся с самого рождения человека [42, с. 253]. Таким образом, проблематика аффективного сознания вписывается в интегративную социобиопсихологическую логику, отстаиваемую в монографии. В последних двух статьях сборника рассматриваются вопросы «коллективного сознания и социального мозга» [44], а также «представления о сознании и реальности» [39]. Понятие коллективного сознания, включающее разделяемые людьми ощущения, объекты внимания, памяти, восприятия, переживаний и т. д., а также намерения «быть вместе — одной общностью» отличается от хорошо известного более ментально узкого понятия «коллективные представления», введенного Э. Дюркгеймом. Авторы рассматривают коллективное сознание с позиций эволюции человеческого общения, а также мозговых коррелятов, таких как «зеркальные нейроны» [44, с. 264–266]. Для обоснования привлекается также теория M. Donald о мимикрии, предшествующей языковой коммуникации, и теория «социального зеркала» (см. выше). Приводятся примеры «трансмиссии спящих во времени культур» (dreamtime culture) среди австралийских аборигенов с высоким уровнем коллективного сознания (ссылка на N. Drury и A. Voigt), выводящие на передний план проблему границы между социальным и биологическим, нейрофизиологическим и геномным в человеке как более релевантную интеграционной задаче. К этой совокупности аргументов авторы добавляют со ссылкой на G. Murphy тезис о том, что в человеческом мышлении и сознании значительно больше группового, корпоративного, нежели индивидуального [44, c. 266–267]. Рассматриваются также социокультурные факты всплесков и перепадов в достижениях науки и искусства в определенные исторические периоды на определенных территориях и странах, объясняемые авторами резонансностью и эмпатийностью коллективного в индивидуальном сознании [44, c. 272–273]. Переводя эти идеи в контекст обсуждаемой нами проблематики, можно заключить, что различные виды единства сознания — в индивидуальном, групповом и макрогрупповом измерениях, в свою очередь, также взаимосвязаны и взаимообусловлены, что открывает возможность говорить о глобальном единстве. Таким образом, отталкиваясь от критики западных представлений о науке и сознании, авторы книги выстраивают весьма оригинальное пространство решений проблемы сознания, а имплицитно и проблемы его единства, преимущественно в социальных категориях, соответственно адаптируя нейронные и нейрокогнитивные теории сознания в логике оформляемого ими пространства решений проблемы сознания в категориях социальных представлений, социальных зеркал и экранов, коллективных представлений, вербальной и невербальной коммуникации, функционирование которых атрибутируется во всей интегрируемой цепочке: антропокультура — коллективное сознание — индивидуальное сознание — социальный мозг — биоэволюция — геном. Тема единства сознания в условиях современной трансформации социокультурной жизни и стремительного отхода человечества от традиционных устоев коллективного сознания становится одной из важнейших в пространстве научно-теоретических и прикладных знаний. Различия научных менталитетов и соответствующей парадигмальной направленности (эволюционно-биологическая, культурно-историческая, нейрокогнитивная, социокультурная и др.) в исследованиях сознания детерминируют «территориальную локальность» и (или) фрагментарность эксплицитных и имплицитных решений проблемы единства сознания. Единство является одной из структурно-динамических характеристик сознания, категориальное оформление которой, в частности, в работах Л.С. Выготского, В.П. Зинченко, Т. Бэйна и других авторов, не покрывает обширного поля современных исследований сознания. Унитарный и междисциплинарный подходы определяют специфику «внутреннего» и «внешнего» единства сознания, а также их комплексирования, интеграции, системного и синергийного оформления. В современной науке о сознании дифференцируются исследования с позиций от 1-го и 3-го лица, что определяет особый ракурс проблематики сознания и, соответственно, вариативность структурно-динамических оформлений категории «единство сознания». Источник: Акопов Г.В. Единство сознания: постановка проблемы // Актуальные проблемы психологического знания. 2023. №1(62). С. 9–32. DOI: 10.51944/20738544_2023_1_9 Источник: psy.su Комментарии: |
|