СЛОЖНАЯ ПРОБЛЕМА СОЗНАНИЯ

МЕНЮ


Главная страница
Поиск
Регистрация на сайте
Помощь проекту
Архив новостей

ТЕМЫ


Новости ИИРазработка ИИВнедрение ИИРабота разума и сознаниеМодель мозгаРобототехника, БПЛАТрансгуманизмОбработка текстаТеория эволюцииДополненная реальностьЖелезоКиберугрозыНаучный мирИТ индустрияРазработка ПОТеория информацииМатематикаЦифровая экономика

Авторизация



RSS


RSS новости


Одним весенним утром 1994 года, еще никому не известный философ Дэвид Чалмерс выступил с речью о сознании. Под сознанием он имел в виду душу. Привлекая внимание к главной загадке человеческой жизни и делая акцент на том, как далеки мы от ее разгадки, молодой австралийский академик положил начало противостоянию между философами и учеными.

Ученые, собравшиеся тогда на конференции в Университете Аризоны, осознавали, что занимаются чем–то острым: во многих кругах вопрос сознания был табу. Многие участники конференции рисковали своими профессиональными карьерами. Никто не подозревал, что это станет поворотным моментом для истории изучения предмета. Первые два выступления не сулили ничего интересного.

«Честно говоря, они были абсолютно невразумительными и скучными, я совершено не мог понять, о чем они вообще говорят» — вспоминает Стюарт Хамерофф, профессор, ответственный за мероприятие. «Как организатор, я то и дело оглядывался по сторонам и видел, как люди засыпают от скуки, я начал беспокоиться, но третье выступление, прямо перед перерывом на кофе, все изменило». В джинсовой куртке, с длинной всклокоченной прической, двадцатисемилетний Чалмерс был больше похож на заблудившегося фаната Металлики. Но как только он поднялся на сцену и заговорил, все вокруг проснулись.

Мозг таит в себе множество загадок, чем привлекает внимание ученых. Как мы познаем, храним в своей памяти или воспринимаем информацию? Почему мы резко убираем руку от кипящей воды или через всю комнату слышим, как произносится наше имя на шумной вечеринке? Но это все «простые загадки » по своему масштабу. При достаточном количестве времени и денег эксперты дадут ответы на подобные вопросы. Существует одна единственная поистине сложная проблема — проблема сознания. Спустя пару месяцев этот вопрос привел всех в такое замешательство, что люди окрестили его Сложной Проблемой с большой буквы.

Заключалась эта проблема в следующем – почему вообще сложные процессы в нашем мозге воспринимаются как нечто изнутри? Почему мы не просто роботы, способные хранить информацию, откликаться на звуки и запахи, но без духовного внутреннего мира? И как с этим справляется наш мозг? Каким образом полуторакилограммовая влажная розовато–бежевая масса внутри нашего черепа приводит к чему–то настолько загадочному, как осознание самой этой массы, неотъемлемой части нашего организма?

Чалмерсу удалось привлечь внимание своей аудитории постановкой вопроса. «В перерыве я расхаживал вокруг, словно драматург во время премьеры спектакля,» — вспоминает Хамерофф. «И все вокруг восклицали – сложная проблема! Вот почему мы все здесь!». Философы задумывались над взаимосвязью между разумом и телом на протяжении столетий, но Чалмерс заглянул за пределы философии, чем и оживил всех. Он заставил нас впервые задуматься – с чем, черт возьми, мы здесь имеем дело?».

Спустя двадцать лет нам стало известно о мозге очень многое. Следя за новостями, вы каждую неделю сталкиваетесь как минимум с одной статьей об открытии учеными зоны головного мозга, отвечающей за лень, азарт или любовь с первого взгляда. И это только то, что попадают на первую полосу. Сфера изучения возможностей искусственного интеллекта, которая фокусируется на воссоздании функций мозга, тоже колоссально продвинулась вперед. Тем временем, Сложная Проблема, как навязчивый родственник, не спешит уходить. Когда этим утром я ударился большим пальцем ноги о ножку стола, как скажет вам любой студент изучающий мозг, мои нервные волокна заставили «С–волокна» передать сигнал спинному мозгу, отправив нейротрансмитерры таламусу, зоне мозга, которая активировала мою лимбическую систему. Хорошо. Но почему это все сопровождалось вспышкой боли? И было ли это болью вообще?

Подобные вопросы, лежащие на границе между наукой и философией, у некоторых экспертов вызывают откровенный гнев. Других они заставляют спорить о сознательных ощущениях, таких как боль, ставя под вопрос само их существование или, напротив, утверждая, что растения и деревья тоже обладают сознанием.

В философских диалогах «сознание» определяется как «квалиа» и проблема квалиа будет преследовать человечество, наверное, всегда. Квалиа описывает отдельные проявления субъективного сознательного опыта — например, головную боль. Мы все испытывали эту боль, но нет никакого способа измерить, испытывали ли мы одинаковую головную боль, и вообще, был ли этот опыт единым, ведь опыт боли основан на нашем восприятии ее.

Обстоятельство, делающее эту проблему особенно сложной, состоит в том, что одновременно сознание — это весьма странное явление, которое есть и которое в то же время нельзя ухватить, представить как вещь. То есть о нем в принципе нельзя построить теорию. Ни в виде предельного философского понятия, ни в виде реального явления, описываемого психологическими и другими средствами, сознание не поддается теоретизации, объективированию.

Суть «сложной проблемы сознания»: как ментальные состояния, в их качественном аспекте, соотносятся с соответствующими им, нейронными процессами и существуют ли они в принципе в привязке к этим процессам? Грубо говоря – коррелируется ли наш субъективный опыт и наша субъективность в целом с нейронными физико-химическими процессами в нашем мозгу. Есть ли между процессами, происходящими в нем и нашим сознанием каузальная связь? Этот вопрос до конца не решен.

Тот факт, что сознательный опыт каждого человека уникален, поднимает вопрос, возможно ли выделить какие-либо объективные особенности сознания, общие для всех нас. Если наши чувства в итоге порождают ощущения, которые целиком и полностью субъективны, то мы, согласно этой аргументации, не можем прийти ни к какому общему определению сознания, основанному на личном опыте.

Единство как свойство сознания отражает тот факт, что мы воспринимаем свои ощущения как единое целое. Все наши сенсорные модальности сливаются в единый, связный, сознательный опыт. Поэтому, когда я подхожу к розовому кусту в ботаническом саду в поместье Уэйв-Хилл, я чувствую тонкий аромат цветов и одновременно воспринимаю их красный цвет и форму и при этом вижу этот розовый куст на фоне реки Гудзон и утесов хребта Пэлисейдс на другом берегу. Воспринимаемый мной образ будет цельным не только в этот момент, но и через две недели, когда мне захочется совершить мысленное путешествие во времени и восстановить его в памяти.

Нагель и Серль показывают сложность объяснения субъективной природы сознания в биологических терминах на следующем примере. Представим себе, что в определенном участке мозга, про который известно, что он играет важную роль в работе сознания, мы научились регистрировать электрическую активность нейронов, в то время как испытуемый выполняет некоторое задание, требующее сознательного внимания. Предположим, что мы нашли клетки, в которых возникает потенциал действия, когда я осознанно вижу красные цветы на розовом кусте в поместье Уэйв-Хилл.

Тем самым мы сделали первый шаг в изучении сознания, а именно нашли для восприятия данного объекта то, что Крик и Кох назвали нейронными коррелятами сознания. Для большинства это будет большим шагом вперед, потому что он указывает на материальную единицу, связанную с сознательным восприятием. После этого мы можем пойти дальше и поставить новые эксперименты, чтобы определить, сливаются ли такие корреляты в единое связное целое, то есть объединяют ли они образ розового куста с образами реки Гудзон и утесов на другом ее берегу. Но Нагель и Серль считают, что это наиболее простая из двух проблем сознания. Более сложная — вторая загадка, загадка субъективного опыта.

Как получается, что я реагирую на образ красной розы определенными, характерными для меня чувствами? Или, если рассмотреть другой пример, какие основания считать, что, когда мать смотрит на своего ребенка, сигналы, передаваемые нейронами в участке коры ее мозга, связанном с восприятием лиц, отвечают за эмоции, которые она испытывает, и за ее способность вспомнить эти эмоции и образ своего ребенка?

Такая обстановка только усиливала порывы Чалмерса одержать победу в этом споре: как можно, чувствуя арктический ветер и наблюдая все эти красоты, отрицать существование сознания? Вопрос был риторическим. Деннета и Черчлэнд было не переубедить. У Чалмерса нет уверенности в том, что консенсус будет достигнут спустя и сто лет. Экспедиция завершилась прежним взаимным непониманием.

Было бы поэтично, но горько смириться с тем, что единственная вещь, которую наш разум не в силах понять – это он сам. Где–то должен быть ответ. И нам важно его найти. Но нет уверенности, что наш мозг является подходящем судном для путешествия в поисках этого ответа. Нет ее и в том, что когда мы столкнемся с решением Сложной Проблемы на дальнем берегу, где философия сливается с неврологией, мы сможем признать, что нашли его.

Комментарии: