Немаловажную роль в философии Гераклита играет декларируемая им неприязнь ко всему, что является множеством.

МЕНЮ


Главная страница
Поиск
Регистрация на сайте
Помощь проекту
Архив новостей

ТЕМЫ


Новости ИИРазработка ИИВнедрение ИИРабота разума и сознаниеМодель мозгаРобототехника, БПЛАТрансгуманизмОбработка текстаТеория эволюцииДополненная реальностьЖелезоКиберугрозыНаучный мирИТ индустрияРазработка ПОТеория информацииМатематикаЦифровая экономика

Авторизация



RSS


RSS новости


2021-05-01 18:16

Философия ИИ

Немаловажную роль в философии Гераклита играет декларируемая им неприязнь ко всему, что является множеством. Всё то, что многое, ненавистно философу, будто то многознание, многовластие, многобожие, и так далее. Эту мысль Гераклит почерпнул у Бианта, одного из семи мудрецов, который утверждал, что «многие — плохи», или, иначе, «подавляющее большинство людей весьма скверны».

В этом Гераклит был более чем согласен с Биантом, что и демонстрировал; так, он никогда не стремился к простоте изложения своей философии, чтобы презираемому им охлосу было как можно труднее понять её; за это Гераклита называли «загадочным» или «тёмным» , и даже Сократ признавался, что далеко не всё понял из сочинений философа. Согласно же Проклу, Гераклит «справедливо поносит чернь как безмозглую и безрассудную»; ему прекрасно было известно, что «многие дурны, немногие хороши».

Надо сказать, что эта мысль Бианта, которая так полюбилась Гераклиту, для греков вообще была совершенно естественной. В равенство среди людей они не верили совершенно, но полагали, что у каждого в обществе своё место, и такое положение дел Гесиод с Платоном даже называли справедливостью .

А вот если некто нарушал это правило, пытаясь стать чем-то, чем ему никак нельзя быть, то он совершал то, что греки считали самым страшным из возможных преступлений, называвшимся хюбрисом , что можно перевести как «перебор», «дерзость», или, лучше всего, «бесчинство» (поведение вне своего «чина»); это намерение пересечь границы дозволенного, крайнем проявлением которой была попытка тягаться с богами в том, в чём те специализируются; многие мифы греков посвящены страшным наказаниям за подобное.

В наши дни, как нетрудно заметить, древняя мудрость Бианта и Гераклита не находит никакого понимания в обществе; совсем даже напротив, если вы попробуете заикнуться о том, что люди не равны по своей природе и большая их часть представляет из себя то ещё отребье, на вас, вероятнее всего, поглядят с высоты популярной в наши дни безумной идеи всеобщего равенства, и пылко, тоном оскорблённой праведности заявят, что вы, наверное, какой-нибудь бука, обиженный жизнью и людьми злой, недалёкий и крайне высокомерный человек, компенсирующий свои неудачи попыткой возвыситься над ближними.

Сейчас, в эпоху массового общества, эти самые массы считаются уже состоящими не из низкокачественных охлоса и плебса, но из вполне достойных личностей. Лишь очень немногие сейчас позволяют себе усомниться в этой точке зрения. Это делает, например, историк С.В. Волков, который без тени смущения заявляет, что «уровень сознания и познаний не менее 90% населения» невероятно низок, «у абсолютного большинства его никаких самостоятельных мнений быть просто не может», а «глупость и невежество всякой „неспециальной“ массовой аудитории имманентно присущи». Соцопросы же, по Волкову, показывают исключительно «эффективность воздействия чьей-то пропаганды».

Долгое время часть человечества обманывало себя, воображая, что массы столь недалёки исключительно из-за неудачных обстоятельств, недоразумения; воображали даже, что если дать обывателям все условия, то каждый там сумеет стать выдающимся человеком. Ничем хорошим проверка на деле этой идеи не закончилась, приведя к ужасающим последствиям в условиях нашей страны. С.В. просто и без затей называет «бредовыми» «все левацкие покушения на естественный порядок вещей», и указывает, что ошибкой в идее того, «что править должны самые худшие, самые неуспешные, самые подонки („пролетариат и беднейшее крестьянство“)» было непонимание того, что «худшие занимали свое положение не просто так, а потому, что на деле такими и были».

Попытка оспорить всё это привела к тому, в наши дни была выведена новая порода людей, у которой хюбрис в крови; каждый из них считает, что обладает неповторимой красотой и уникальностью снежинки, что среди них нет никого одинакового.

Подлинное положение дел, однако, несколько противоречит этим скоропалительным выводам, и, в точности по Гегелю, тут же оказывается главным врагом. Действительно, важнейшую роль в предотвращении встречи этой веры с суровой реальностью играет диалектика, — я говорю о древнегреческом искусстве доказывать свою правоту любой ценой, невзирая на факты. В своё время на одной из своих лекций Гегель сказал сакраментальное «если моей теории противоречат факты, то тем хуже для фактов»; в наше время эта фраза стала чем-то вроде негласного гимна для тех, кто пылко верует в эгалитаризм, не обращая внимания на то, что нечто настолько прекрасное может пребывать только в мире чистых идей, но никак не в нашем бренном чувственном.

Чтобы не разрушать свой мир, снежинки борются с любыми попытками сравнения и сопоставления. Каждый слышал фразу «не надо вешать ярлыки», и, безусловно, в своей сути это хорошая мысль, которая предлагает избегать стереотипного мышления. Но она давно выродилась в запрет находить в снежинках хоть какие-то атрибуты. Апофеозом этого всего является некий индивид, про которого не скажешь, мужчина ли это, женщина ли, негр или белый, красивый или не очень.

Способность выявлять предикаты стала оскорбительной в современном западном обществе, она считается крайне неполиткорректным увлечением. Таким образом, и само знание становится величайшим противником, ведь оно основано на анализе, который, на секундочку, и является разложением предмета умствования на различные его свойства. Любое исследование это упрощение: не существует абсолютно белых или круглых предметов, тем не менее, описывая мяч, его условно называют именно таковым. Однако к снежинкам такое применять запрещено. Их долженствует видеть никакими, свободными от накладывания на них каких-либо эйдосов или же форм. Учения Платона и Аристотеля совершенно не нашли бы понимания у общества «уникальных и неповторимых» современных людей — да они и не находят.

Кроме этого, для того, чтобы, как и было обещано, все стали равны, массовое общество в XX веке установило единообразие социального статуса: оно всех низвело до положения, которое в обществе традиционном занимали малые дети. Все стали никем; именно такое место в иерархии, по мнению греков, занимал ребёнок. Это может удивить, ведь нынешняя цивилизация исключительно детоцентрична, то есть в ней дети полагаются весьма значительным достоянием, и, по сути, этот мир посвящён детям, заточен именно под их нужды, взрослым же тут рады много меньше.

Именно поэтому многие из современников взрослеть особенно не стремятся, и их можно понять, ведь статус «взрослого» больше не даёт никаких преимуществ, зато накладывает немало ограничений. Высшим счастьем для человека в наши дни предлагается роль тех, кого в Риме называли пролетариями: это низшее из возможных сословий ничем, кроме как рождением детей, не могло похвастаться. Нынешний человек проживает свою жизнь куда скорее и поспешнее, чем древний, которому Солон советовал заводить семью не ранее 28-35 лет, а Аристотель предлагал повысить этот срок минимум до 37.

Этот мир детей, надо заметить, не очень стар: ещё в 1951 в США убийство родителем ребёнка считалось лишь тяжёлым хулиганством. В былом, традиционном обществе отношение к детям было иным: у греков имелся идеал актуальности, лучшего момента существования, которому подчинено всякое другое. Поэтому их скульптуры практически всегда изображают юношу или мужчину в самом расцвете сил, редко — старца, но ребёнка — почти никогда.

Тот, кто ещё не получил аттестата зрелости, считался лишь заготовкой для человека, был им только потенциально; не было ничего важнее для древнего, чем ритуал перехода, повышения своего социального статуса. Если современный человек в случае катастрофе поспешит спасать «в первую очередь женщин и детей», то грек предпочтёт помочь своим товарищам, а если будет выбор между несколькими детьми, предпочтёт тех, кто старше.

Эти приоритеты показывают, с кем предпочитает иметь дело современность: для неё взрослые это расходный материал, им всегда легко найдётся замена. Отношение это напоминает то, которое в антиутопии Хаксли было к вещам, там предлагалось считать неприличным, если некто пытается починить даже хотя бы слегка повреждённую вещь, нет, её следует немедленно выбросить и тут же купить новую. Тоже самое и здесь, малейшая ошибка в массовом обществе означает клеймо неликвида. Незаменимых тут нет, на твоё место уже претендуют подрастающие питомцы огромного питомника-инкубатора.

Конец всякой иерархии привёл также к тому, что теперь каждый получил такую свободу слова, которая прежде была только у юродивых и шутов, это то, что немцы называют narrenfreiheit: только те, кто находился на социальном дне, могли поносить, не боясь, кого захотят, ибо им не грозило ещё большее падение, и тем же заняты наши современники, вечно юные никто, в чём можно удостовериться, просто зайдя в интернет, который стал чем-то вроде общественного кольца невидимости царя Гига, владение которым, как мудро заметил софист Главкон, немедленно приводит к злоупотреблению своей вседозволенностью.

Комментарии: